Ангел за маской греха - Алиса Бренди

— Что-то нужно взять? Цветы? — спросил он, и голос прозвучал на удивление мягко, почти осторожно.

Я смотрела на него, пытаясь понять — издевается? Или правда хочет помочь? Я не могла разобраться.

— Я... я бы хотела посадить цветы на могилах. Живые.

Он коротко кивнул.

— Хорошо.

И всё. Больше ничего не сказал. Не спросил какие, не уточнил детали. Просто принял как данность. Стоял и смотрел на меня тем самым непроницаемым взглядом.

Я на негнущихся, ватных ногах, дрожа от холода, от переизбытка эмоций, которым не могла дать название, поплелась по коридору в свою комнату.

В светлую, пустую, безликую комнату, где было проще и понятнее. Где были простые правила — лежать, есть, молчать, существовать. Четыре стены, кровать, телевизор. Мой маленький мирок.

А что делать за её пределами, в этом большом и теперь непонятном мире, где монстр целует меня нежно и соглашается везти на кладбище, — я пока не знала. Совсем не знала. И это пугало больше, чем замкнутое пространство.

Глава 23

Эля

Я собралась очень рано. Задолго до обеда, ещё когда солнце только начало подниматься над горизонтом, окрашивая небо в нежно-розовые оттенки.

Я ожидала, что дверь снова будет заперта. Но нет. Комната больше не была тюрьмой. По крайней мере, сегодня.

Всё утро я просидела в огромной гостиной, которая казалась слишком безупречной, чтобы в ней сидеть. Смотрела в окно, на сад, где утреннее солнце высушивало вчерашний дождь.

Варвара Петровна периодически заходила то с чаем, то с бутербродами, которые я почти не трогала. Пыталась разговорить меня, спрашивала о чём-то — как спала, не холодно ли, не нужно ли чего. Я отвечала коротко, односложно, но не грубила. Она, кажется, понимала и не настаивала, только грустно качала головой и уходила, оставляя меня наедине с мыслями.

Молотов приехал ровно в два часа дня.

Я услышала звук мотора, хлопок двери машины. Молотов зашёл в дом с коробкой в руках и сразу протянул её мне.

Открыла. Внутри лежали новые черные кроссовки.

На мгновение я растерялась. Он и об этом подумал. А ведь я забыла, что в мокрых носках на кладбище не походишь, что нужна нормальная обувь.

Дорога прошла в молчании.

Я сидела на пассажирском сиденье, смотрела в окно, следила, как мелькают деревья, дома, люди на улицах. Обычная жизнь, которая продолжалась, пока я была взаперти. Мир не остановился. Он просто шёл дальше, без меня.

Вдруг я почувствовала, что ко мне возвращалась способность мыслить. Не просто существовать, плывя по течению, а думать. Анализировать. Задавать вопросы.

Что ему от меня нужно?

После той страшной ночи он больше ко мне не прикасался. Ни разу. Даже намёков никаких не было, если не считать тех угроз, которыми он заставлял меня есть. Но даже те, кажется, были пустыми. Он не собирался их выполнять. Я это чувствовала.

Может, ждёт, когда у меня всё «заживёт»? Когда я приду в себя физически и морально? Чтобы потом снова...

Тогда зачем вот это всё? Лечение Славика — огромные деньги, которые он отдал, не моргнув и глазом. Поездка на кладбище — согласие без вопросов, без условий. Забота — бинтование моих порезанных рук, смена повязок, мазь на раны. Еда, одежда, даже кроссовки.

Может, он чувствует вину? Пытается искупить то, что сделал?

Но тогда зачем он напоминает мне, для чего я в этом доме? Зачем запирает дверь? Зачем держит меня рядом с собой?

Непонятно. Всё было таким запутанным, противоречивым, нелогичным.

А спросить я не решалась. Боялась услышать ответ. Боялась, что он снова скажет что-то про долг, про отработку, про то, что я принадлежу ему. И тогда вся эта хрупкая иллюзия человечности, которую я пыталась в нём разглядеть, рассыплется в прах.

Мы подъехали.

Кладбище было тихим, почти пустынным в этот будний день. Высокие деревья, аккуратные дорожки, ряды памятников. Тишина, нарушаемая только пением птиц и шелестом листвы.

Молотов вышел из машины, обошёл её, открыл багажник.

Я подошла и обомлела.

Багажник был полностью заполнен. Множество саженцев в небольших контейнерах — цветы, маленькие кустарники, молодые хосты с широкими листьями. Ромашки, лаванда, что-то ещё, чего я даже не успела рассмотреть.

Он... он купил всё это для могил моих родителей?

Молотов протянул мне небольшую коробку, нетяжелую, но звенящую изнутри. Я открыла. Инструменты. Совочек, грабельки, перчатки, секатор.

Сам взял несколько контейнеров с цветами в руки.

— Всё сразу не взять, — сказал он, глядя на меня. — Веди. Потом вернёмся за остальным.

Я развернулась и пошла по знакомой дорожке, петляющей между рядами памятников. Ноги помнили путь: сворот налево, потом прямо, мимо старой берёзы. А он молча шёл следом, неся цветы в руках.

Мы дошли. Я остановилась перед двумя серыми гранитными памятниками, стоящими рядом. Мама и папа. Их лица смотрели на меня с фотографий счастливые и живые. Такими я их и запомнила.

Слёзы подступили мгновенно, обжигающей волной. Я быстро смахнула их рукавом, стараясь взять себя в руки, не разрыдаться здесь и сейчас.

Всё было заросшим. Трава, сорняки, какие-то кусты пробились сквозь гравий. Я приезжала сюда последний раз ещё ранней весной. Тогда всё было под снегом, можно было не видеть запустения.

Мне было тяжело находиться здесь одной, слишком тяжело.

Поначалу, сразу после похорон, мы с Лизой приезжали постоянно, каждую неделю, иногда чаще. Убирали, приносили цветы, сидели рядом на скамейке, разговаривали с ними. Но когда Лиза уехала за границу со Славой, я смогла приехать сюда только один раз. С тех пор — ни разу. Не было сил. Не было того, кто поддержал бы.

С весны меня здесь не было. Почти полгода. Но годовщину я пропустить не могла.

И сейчас я была рада — как бы странно это ни звучало — что здесь не одна. Пусть рядом и мой мучитель. Пусть монстр. Но не одна.

Сходив ещё несколько раз к машине и перенеся все саженцы, я надела перчатки и опустилась на колени. Начала полоть, расчищать заросшее пространство, выдирая сорняки с корнями.

— Правой старайся поменьше, — сказал Молотов негромко, стоя рядом.

Я кивнула, не поднимая глаз.

А я и так делала почти всё левой рукой. Порез на ладони уже покрылся тонкой корочкой, но любое движение, любое сжатие кисти отзывалось тупой ноющей болью. Особенно если пытаться что-то схватить или потянуть.

Молотов уже несколько дней не