Дочь Ненависти: проклятие Ариннити - Елизавета Девитт

Я на секунду задержала взгляд на их лицах. У кого-то в глазах пульсировал дикий азарт, кто-то глотал слюну, борясь с проклятием, а кто-то уже прикидывал, кого нужно будет под шумок ударить в спину. И всё это было предсказуемо, мерзко и забавно одновременно.

— Мне же нужны добровольцы. Те, кто не побоится прогуляться со мной с шестого на девятый уровень. Там сидит один криминальный босс. Очень богатый мерзавец, который не поскупится, если его вытащить, — я едва заметно сжала рукоять арбалета, прежде чем спросить: — так что… кто из вас жаждет не только крови, но и звонкой платы за свои грязные руки?

Это был мой самый наивный вопрос. Ответа на него можно было и не ждать, но…

Из тени, за спинами мрачных громил, чуть приподнял голову один силуэт: тощий, почти призрачный. Он поправил на носу очки, точно слепой, который всё ещё притворялся зрячим, а после вкрадчиво, с лёгкой хрипотцой, уточнил:

— А имя его?

Мне хватило секунды, чтобы окинуть взглядом высокого, болезненно худого мужчину в грязном тряпье и с сальными чёрными волосами до плеч. Но его ценность выдавал только холодный блеск серебристых наручников из мириллита.

И я усмехнулась, найдя свой алмаз в грязи.

— Винсент Шер.

Судя по шуму, всколыхнувшемуся среди заключённых, он действительно был знаменит. Настолько, что половина тюрьмы мечтала увидеть его мёртвым.

— Да пусть сдохнет там эта тварь! Вы как хотите, а я пошёл, — гаркнул самый здоровый из заключённых, резко взявший на себя бразды правления толпой.

Проходя мимо, он нарочно жёстко задел меня плечом. Это был не толчок, а знак: ты здесь — пыль. И я проглотила это молча, как яд без закуси. Только глубже утонула в тени, наблюдая, как толпа поднимается на бунт и, по сути, делает за меня грязную работу.

Точно по плану.

— Я с тобой, — негромко сказал тот самый серый очкарик, появившийся рядом поразительно быстро.

— Сколько хочешь за помощь? — холодно уточнила я.

— Нисколько. Просто освободи меня от оков, — произнес он, но за чёрными стёклами его очков, казалось, мелькнуло что-то острое, как отблеск лезвия в темноте. — А пока псы будут бегать за крысами на поверхности, мы уйдём через каналы ещё ниже. Вместе.

И я, слыша, как в коридорах уже начиналась бойня, как крики стражей рвались наружу, сливаясь с рёвом обезумевших заключённых, почти вздрогнула, понимая: время тикало.

Потому мне пришлось отставить сомнения и арбалет в сторону. А после молча согласиться со своим добровольцем и протянуть требовательно руки к его наручникам, даже более изощрённым и массивным, чем были у меня.

Вот только недочёт их создателя был в том, что замок он везде делал одинаковый — очевидно, для удобства вечно путающихся в ключах стражей. Так что мне даже не пришлось напрягаться с заклятьем, когда я из-за губительного интереса спросила:

— А ты кто такой, не подскажешь?

Его руки, над освобождением которых я ещё корпела, не могли поправить соскользнувшие с носа очки. И, случайно вскинув взгляд вверх, я увидела, как в серых глазах зажглось нечто пугающее.

Его взгляд содержал больше, чем должен был вместить — это был не свет, а зыбкий омут Хаоса, засасывающий с такой силой, что у меня по коже пошли мурашки.

Наши глаза пересеклись, и мир дрогнул.

На одно тягучее мгновение исчезли все звуки: крики на заднем плане, лязг раскрываемых клеток, даже стук сердца. Я откуда-то знала вкус его поцелуев — металл. Но важен был только этот взгляд, и тихий щелчок мириллита, который наконец поддался моим пальцам.

— А это важно? — только и спросил он холодным, безэмоциональным тоном. И, не разрывая нашего взгляда, медленно вернул очки на место, спрятав кошачьи глаза за непроницаемой чёрной гладью. — Ты забудешь моё имя, а я твоё. Здесь они не имеют веса. Так что я буду никем для тебя. Никем. Договорились?

Заклубившийся мрак у его ног почти заставил меня испуганно отшатнуться, но было поздно. Моё сердце уже с восторгом и ужасом заходилось, смотря на фигуру, у которой, казалось, за спиной выросли крылья из густых, дрожащих теней.

— Договорились, — ответила я, смахнув с ресниц налипшее помутнение, и губы сами сложились в острую улыбку. — Тогда и я — никто.

Та мрачная усмешка на его губах, отразившая мою, была неуместна в этих обстоятельствах. Как и произнесённое им:

— Прогуляемся, Никто?

Заключённый протянул мне руку, точно собирался на ленивый променад, а не пробиваться с боем сквозь поток всполошившихся стражей. Я сглотнула вязкую тревогу, но вложила ладонь в его холодные пальцы.

И нас накрыла та тьма, что была не снаружи, а внутри него. Она скрыла нас плащом, сделав призраками для остальных. И весь мир расступался, чтобы пропустить нас двоих. Точно как король с королевой на алой дорожке бала, только вместо шёлка под ногами — кровь, вместо музыки — крики, а вместо света — живая тень, что несла нас вперёд.

И лишь благодаря этой странной, нечеловеческой магии мы достигли лестницы уже спустя пару минут.

Но там пришлось задержаться.

Под гулом сирен самые свирепые из заключённых сцепились со стражами на пролётах. Лестница превратилась в бурлящий водоворот тел, ударов и крови. Каждый шаг здесь был ставкой на жизнь, каждый вдох — одолженным у смерти взаймы.

Мы скользили между ними, невидимые, но не неуязвимые.

Жар чужого дыхания обжигал щёку. Запах разгорячённой плоти, металла и гари — густой, тошнотворный — впивался в лёгкие.

А маг рядом до скрежета стискивал зубы, пытаясь удержать под контролем тремор пальцев, который выдавал его с головой. Тьма, что прятала нас, высасывала из него каждую каплю силы, как пиявка, впившаяся в жилу. Она делала его движения непростительно медленными, взгляд — мутным, дыхание — прерывистым.

Он держался. Но я чувствовала: ещё немного — и рухнет. А вместе с ним вся наша невидимость.

Потому следить за рассекающими воздух клинками пришлось мне за двоих. Не удивительно, что я не справилась. Ведь меня стала раздражать та медлительность, с которой нам приходилось двигаться, лавируя между дерущимися.

И тогда я просто одним ударом воздуха снесла с дороги очередного мешавшего нам кабана, который с криком рвался в бой, но… споткнулся и полетел вниз, сшибая по пути с десяток заключённых и стражей. Рёв боли и