Дочь Ненависти: проклятие Ариннити - Елизавета Девитт

— Хватит врать, что тебе есть до меня какое-то дело. Ты использовал меня с самого начала как вещь ради собственных целей: начиная с постели и заканчивая поимкой Гидеона. Так почему, чёрт побери, я сейчас должна тебе помогать?

Ксандер почти задохнулся от ярости. Сделал шаг вперёд, надеясь ещё всё исправить. Я — назад, ведь даже не желала слушать. Прочерченная линия между нами горела синим пламенем, подсвечивая нам обоим, кем мы могли бы стать друг другу. И кем не стали.

Ксандер усмехнулся — криво, с треском ломающихся иллюзий. И всё же сумел равнодушно пожать плечами, хотя я видела, с каким трудом он удерживал Хаос от распада.

— Что ж… если ты считаешь, что всё было так, то я и правда зря завёл этот разговор.

Он спрятал руки в карманы брюк, казалось, лишь затем, чтобы силой не вбить ими в меня те смыслы, которые я упускала. А после… застыл на месте, точно оглушённый взрывом динамита.

Ключ.

Только теперь его пальцы нащупали пустоту. И взгляд Ксандера в одно мгновение потемнел, будто кто-то вырвал из него последний осколок контроля. Он дёрнулся и в ту же секунду сорвался с места, рванув к выходу.

Но у самой решётки он остановился, резко обернувшись. Его глаза метнули в меня острый, колотый лёд, который с лёгкостью вскрыл мне глотку, сам того не подозревая:

— Скоро к тебе придёт твой информатор… Может, хотя бы он сможет донести до тебя: речь не о «нас», Лили. О спасении всего проклятого мира.

Ксандер оценил степень моей боли в расширившихся от ужаса глазах, а после с ухмылкой добавил:

— И мы обязательно вновь поговорим с тобой о нём. Позже.

Решётка со звоном захлопнулась, и этот звон ударил по мне, как хлыст, лишая лёгкие права на вдох. Ксандер ушёл, не обернувшись, оставив меня одну, наедине с мраком, который жадно всасывал мой немой крик. А я захлебнулась кровью осознаний и не выплыла.

Колени не держали, тело вновь стало чужим, тяжёлым. И я сползала вниз по стене, грузно ударяясь о холодный камень, пока взгляд не остекленел, глядя сквозь — в ту бездну, где уже невозможно было отличить стремление к высшим целям от предательства.

— Питер… — беззвучно выдохнули губы единственное объяснение, которое мне не хотелось принимать.

Вот как Ксандер вышел на меня в начале. Вот как он нашёл нас с Винсентом после.

Это был он. Он нас сдал.

И в голове, как раскалённый гвоздь, бился один тихий вопрос: за что? За часы скитания в темноте он мутировал в яростный крик:

— Почему⁈ — рявкнула я, вцепившись в ржавые прутья клетки.

И он — мой лучший друг, единственный, кому я всегда беспрекословно доверяла в этом мире, — действительно пришёл ко мне. Питер глупо застыл с круглыми от ужаса зелёными глазами, держа в руках свёрток с одеждой, едой и чем-то ещё, что должно было заставить меня его простить.

— Лили, я не хотел, — проскулил парень, едва ли уши не прижимая как побитый щенок. — Я не знал, что всё так сложится! Честно, я… я не думал… Наставник обещал, что…

— Наставник? — поражённо расхохоталась я, хлопнув себя ладонью по лицу, словно надеясь содрать эту мерзкую реальность с сетчатки глаз.

Ну конечно же. Я должна была догадаться.

Любимый наставник Питера в Магистериуме, которому он поклонялся всё это время, был служивым псом Цитадели, вероятно, подрабатывающим там на полставки из-за своего назойливого желания спасти оставшихся магов от вымирания.

Именно поэтому Пит мне и не говорил о нём в подробностях. Знал, что я стражей терпеть не могу. Но всё равно зачем-то так наивно пытался достучаться до меня теперь:

— Прошу, прекрати! — голос его непослушно дрожал, как струна перед обрывом. — Вы с «Гидеоном» слишком далеко зашли! Десяток смертей, Лили, ты понимаешь? Десяток! Думаешь, это хоть что-то оправдывает? Я обязан был помочь Ксандеру! Обязан, слышишь⁈

Он судорожно набирал в лёгкие воздух, будто тонул в собственном оправдании, и всё же прятал взгляд куда-то в пол, боясь встретить мои глаза.

Потому что знал: в них нет гнева. Там — пустота.

— Почему, Пит? — мой голос сорвался тихим хрипом, повторяя вновь одно и то же: — Почему?

И тогда парень-солнце, тот самый, что всегда смеялся и вытягивал меня из тьмы, вдруг треснул прямо на моих глазах. Его губы дёрнулись в кривом изгибе, а голос дрогнул от такой затаённой боли, что у меня внутри всё оборвалось:

— Лили… Мы с тобой годами выживали вместе. Росли, учились, падали и поднимались. Ты стала для меня почти сестрой, примером, которым восхищался… и я… я ведь землю грыз, чтобы хоть немного приблизиться к твоему уровню.

Пауза. Тяжёлая, как камень в моей груди.

— Но ты, очевидно, особенная. Я — нет.

Он вертел на пальцах свои чёрные кольца — его гордость, его изобретение, единственное, чем он по-настоящему гордился. Те самые артефакты, что унесли десятки жизней на площади Цитадели. И, судя по неестественно блестевшим в свете факелов глазам Пита, он знал об этом.

— Ты хоть представляешь, какого это — завидовать кому-то только потому, что Хаоса и таланта в нём с рождения больше, чем в тебе? — его голос надломился, кольца звякнули друг о друга. — Это нечестно, Лили. Злиться на тебя за это тоже, но…

Рыжие кудри вздрогнули вместе с ним, будто пытаясь стряхнуть с головы проклятые мысли, клеймо, вину.

И всё же Питер поднял взгляд.

Изумрудные глаза, обычно такие живые — полные искр, шуток, безумных идей, — сейчас полыхали слезами. Не театральными. Не манипулятивными. Настоящими.

В их блеске отражалась неподдельная боль — та, что годами хранилась под замком из-за страха признаться миру и себе, что ты не герой, не гений и тем более не избранный.

Ты просто человек, совершенно заурядный, неспособный на великое, недостойный легенд.

Питер никогда не делился этими чувствами раньше. Но я ведь тоже не умела говорить о своих. И, как будто в жестокой насмешке, даже этому он научился у меня — держать боль внутри, даже когда она разрывает тебя в клочья.

Но я не думала, что эти чувства — боль, зависть, отчаяние — выплавят из него того, кто способен ранить другого всего парой фраз, сказанных с такой тихой нежностью, что от