Душа для возрождения - Опал Рейн

и она со вздохом откинула голову назад. Мне предстоит разговор про пестики и тычинки с Сумеречным Странником. Она поджала губы. Причем так, чтобы не объяснять, что такое секс.

Резко подавшись вперед, она с решимостью уставилась на затылок его белого вороньего черепа и маленькие песочного цвета козлиные рога.

— Когда мама и папа очень сильно любят друг друга, они… — она поняла, что уже потеряла его внимание, когда его череп завертелся из стороны в сторону.

— Кто такие мама и папа? — он повернул к ней голову с желтыми глазами. — Я также не знаю, что такое любовь.

Бля-я-я-ядь, — мысленно взвыла она. Я тут святое дело делаю. Пусть боги будут ко мне благосклонны. Может, не человеческие, а боги Сумеречных Странников — если они у них есть.

— Когда два человека очень сильно заботятся друг о друге, они объединяются и создают ребенка, — когда его проклятая голова снова склонилась набок, она затараторила, не давая ему перебить ее очередным чертовым вопросом. — Ребенок — это маленький человек. Они создаются внутри женского… живота. Но женщины их не едят! Просто уточняю. Внутри нас есть особое место, где может расти жизнь, и именно это она и сделала. Она вырастила тебя внутри себя, а затем родила. Она дала тебе кровь и дыхание, и благодаря ей ты сейчас здесь.

Его клюв приоткрылся и тут же захлопнулся. Он отвернулся, чтобы смотреть на дорогу.

Эмери поморщилась.

— Хоть что-то из этого понятно?

— Кажется, да… Она создательница жизни. Я не знал, что другие существа на это способны.

Ладно, неплохое начало.

— Да, и для этого нужны самец и самка — в большинстве случаев. Они соединяются, и когда создают ребенка, этот ребенок называет их матерью и отцом, или мамой и папой, — она пожала одним плечом. — На самом деле всё зависит от ребенка. Так вот, если она мать всех Сумеречных Странников, значит, она вырастила вас всех, и в вас течет ее кровь. Вы родственники, и между вами есть особая связь. Братья — это обычно твои родственники мужского пола, а сестры — женского.

— Не думаю, что среди нас есть самки, — он на мгновение замолчал, приподняв клюв. — Братья… тогда почему мой сородич для меня такой особенный?

Совершенно сбитая с толку, она нахмурилась.

— Сородич?

Он молчал довольно долго, что было для него нетипично. Почему это вызывало тревогу?

— Алерон, — тихо произнес он. — Так мы называли друг друга. Он — всё, что я когда-либо знал. Первое, что я помню. Его запах, его тепло, его присутствие. Я не могу вспомнить времени, когда его не было бы рядом… до этого момента.

До этого момента… она боялась представить, что это значит.

— Звучит так, будто он твой брат. Знаешь ли ты, он родился до или после тебя?

— Линдиве сказала, что до, но… другой Мавка, Фавн, сказал, что мы были созданы одновременно. Разве такое возможно?

— О, Инграм, — прохрипела Эмери; к ней пришло понимание, и в голосе зазвучало сочувствие. Ее глаза сузились от грусти за него. — Если вы появились на свет в одно и то же время, значит, он был твоим близнецом. Вероятно, поэтому ваша связь была такой особенной. Многие близнецы неразлучны и часто чувствуют себя половинками друг друга.

Эмери прикусила губу, крепко сжав челюсти, когда его тело содрогнулось. Он продолжал идти, но шаги стали тяжелее, словно на него навалился невидимый груз.

Как только вокруг его черепа, прямо у пустых глазниц, появились и поплыли светящиеся синие пузырьки, из него вырвался тихий, полный боли скулеж.

— Мне не нравится этот разговор. Мне не нравится узнавать, что мы были… чем-то большим.

Подавшись вперед, она потерла его толстую шею, надеясь, что это его успокоит. Он склонил голову, наблюдая за ее рукой, и это подтвердило ее догадку. Парящие пузырьки вокруг его лица были призрачными слезами.

Я и не думала, что Сумеречные Странники умеют… плакать. Как же это разбивает сердце.

— Должно быть, ты очень сильно его любил, — она стиснула зубы, сглатывая тяжелый ком в горле. — И тебе, должно быть, ужасно его не хватает.

Потому что, если его не было рядом с Инграмом, хотя раньше они были неразлучны, значит… скорее всего, он был мертв.

Его скулеж выпотрошил ее сердце, заполнив образовавшуюся пустоту частичкой его собственной боли.

Продолжая гладить его, она грустно, едва заметно улыбнулась.

— Если тебе от этого станет хоть немного легче, я знаю, каково это. Я тоже потеряла очень дорогого мне человека. Мне больно, когда я думаю о них, и я думаю о них каждый божий день.

— Не станет, — грубо ответил он. — Алерон был особенным. Мы были… мы есть одно существо. Нет меня без него.

И всё же Инграм был здесь, храбро встречая мир в одиночку. Ну, не совсем в одиночку, ведь здесь была она, но она также понимала, что вряд ли много для него значит.

Она была просто человеком, решившим увязаться за ним.

Наверное, я не знаю, каково это — потерять близнеца, — подумала она, подняв лицо к потемневшему небу, где закат раскрашивал горизонт оранжевым и пурпурным.

Но я потеряла сводного брата, и это тоже больно. Она закусила губу, глядя на облака и вспоминая его лицо так же ясно, как видела эти белые клубы. И он — причина, по которой я начала всё это… Он — причина, по которой я сейчас здесь, с тобой.

Эмери открыла рот, чтобы объяснить ему это. Она пережила утрату — не только сводного брата, но и родителей. Неделями, а может, и месяцами после этого она жила в боли — физической, ментальной и эмоциональной.

Мир пережевал ее и выплюнул сломленную женщину.

Инграм был не одинок в своей боли, и она хотела, чтобы он знал, насколько она его понимает. Она надеялась, что это хоть немного его утешит.

Однако она тут же захлопнула рот. Не все понимают, что делиться травмами — это способ сблизиться.

Не все понимали, что когда человек делится своей болью в ответ на чужую, он просто пытается показать свою солидарность. Показать, что ему не всё равно, что на него можно опереться, потому что ему не нужно представлять, каково это — он помнит это чувство на глубинном уровне.

К сожалению, это часто воспринимается как соревнование. Или иногда люди обижаются, думая, что их боль принижают или пытаются обесценить.

Эмери тихо вздохнула через нос, глядя, как светящиеся пузырьки еще быстрее кружатся вокруг его черепа. Он продолжал плакать своими скорбными призрачными слезами.

Он не очень умен. Я не хочу