Душа для возрождения - Опал Рейн

Почему она не дает мне посмотреть?

Эмери купалась, так как ручей снова стал шире и образовал заводь, в которую можно было окунуться. Он хотел остаться и защищать ее, смотреть на нее и просто находиться где-то поблизости.

Хотя во многом это было продиктовано любопытством к тому, что скрывалось под ее одеждой, ему также просто… нравилось на нее смотреть. Ее присутствие успокаивало, а находиться одному в лесу было тяжело.

Если бы она не сидела постоянно на его спине во время пути, он бы без конца разглядывал ее милое, усыпанное точечками лицо, или блестящие рыжие волосы, или светло-голубые глаза. Но она прикасалась к нему, сидя верхом, и этого часто было достаточно.

И всё же, когда он спускал ее, чтобы она могла пройтись, он ловил себя на том, что разглядывает холмики на ее груди, так плотно стянутые рубашкой, что они почти не подпрыгивали. У нее была узкая талия, и он гадал, сможет ли обхватить ее двумя руками так, чтобы пальцы сомкнулись.

Ее задница была круглой и упругой — он чувствовал это, когда она прижималась к нему. Даже ее бедра привлекали его внимание.

Всё, что было скрыто от него барьером — например, формой с длинными рукавами, — с каждым днем вызывало всё большее любопытство.

Он начинал считать нескромными даже ее ступни, всегда спрятанные в обувь, и ее локти. Нескромными, потому что она говорила, что он не может смотреть или трогать, когда ему захочется. Она сказала, что только особенные люди могут видеть ее без одежды.

Она позволила мне спать рядом с ней прошлой ночью… Его хвост метнулся в сторону, а из ноздрей вырвался фыркающий звук. Подарила мне то объятие…

И после этого у него появилось жгучее желание повторить. Обнимать ее, чувствовать ее прикосновения.

Он хотел большего. Он хотел, чтобы она снова ласкала его, пока не вызовет жидкое наслаждение, и начал задумываться, сможет ли ответить ей тем же.

Я хотел бы сделать ей приятно. Она делала приятно ему — и физически (своими объятиями, поглаживаниями и сном рядом), и… глубоко внутри.

В его сердце, переполненном чувством утраты и скорбью. В его разуме, который уже забыл, что покой возможен, пока она не подарила ему эту странную привязанность, которая его успокаивала.

Эмери была добра к нему.

Она слушала его, отвечала на его бесконечные вопросы и даже играла с ним — он не знал, что ее сарказм был формой игривой дразнилки, пока она не объяснила. Если его что-то тревожило, например воспоминания, она находила способ отвлечь его, пока он не забывал об этом.

Она ни разу не заставила его почувствовать себя ущербным из-за незнания чего-то, ни разу не дала понять, что считает его монстром, которого нужно бояться и ненавидеть. Она никогда не смотрела на него со злобой, скорее с теплотой, которой, как он теперь понимал, ему всегда не хватало от других — просто он об этом не догадывался.

Чем больше она это делала, тем сильнее он чувствовал, что попадает под какие-то чары.

И всё же между ними существовал очевидный барьер.

Мало того, что она не позволяла ему смотреть на нее и прикасаться, если только он сам не искал утешительных объятий, которые она, казалось, была рада подарить, она еще и почти ничего о себе не рассказывала.

Он не знал, о чем должен ее спрашивать, а сама она не откровенничала.

Как он уже не раз спрашивал себя: Неужели это потому, что я — Мавка?

То, что она не обращалась с ним как с чудовищем, еще не означало, что он… ей нравится. Или что она доверяет ему свои секреты.

Было бы проще, будь он человеком?

Инграм перестал ходить из стороны в сторону, поднял руку к черепу и провел когтями по вороньему клюву. Я отличаюсь от нее.

Его лицо было другим, тело было другим. В них не было ничего общего. У него даже был хвост, и он ходил на четырех лапах, а она — нет.

От его внимания не ускользнуло, что другие Мавки иногда ходили только на двух ногах.

— Ладно! Я всё. Можешь возвращаться, — крикнула Эмери.

Он тут же направился к ней, радуясь возможности сбежать от одиночества.

Ее волосы потемнели и казались тяжелыми от воды. Когда он подошел, она как раз выкручивала их и отжимала.

— Отличный день, а у меня всё тело ноет от постоянного сидения, — сказала она, скользнув по нему голубыми глазами. — Я бы хотела немного пройтись до наступления ночи.

Инграм кивнул, не имея ничего против, хотя она была невероятно медлительной.

Идя впереди, она открыла сумку, зачерпнула горсть ягод и начала закидывать их в рот на ходу. Она всегда ест. Вечно голодное создание. Инграм старался находить для нее как можно больше ягод, ведь она выглядела такой милой, когда радовалась им.

Ему нравилось, что эту радость она обращала на него.

Она закинула в рот еще одну ягоду и промычала что-то от удовольствия, пережевывая. Он наблюдал за ней, как часто делал, когда они шли бок о бок.

Ее руки не были вытянутыми, как у него, и ритмично покачивались по бокам, однако она могла использовать их в любой момент. Инграм разглядывал ее ступни и то, как они ступали по земле. Его взгляд поднялся по ногам, отмечая, что они не были изогнуты, как его собственные.

Если бы он ходил вот так, подобно ей и другим людям, была бы она более склонна ответить ему симпатией?

Он мог выпрямиться, если бы захотел, но никогда не пытался так ходить. Инграм отстал и приподнялся, встав на две задние конечности.

Его торс был слишком сильно наклонен вперед, нарушая равновесие, и он упал на руки. Дождавшись, когда она отойдет на небольшое расстояние, он быстро догнал ее.

Со второй попытки он вонзил когти в кору дерева, используя его как опору. Одна сторона его тела накренилась вперед — он не мог удержать равновесие из-за навсегда согнутой спины.

Неужели другие Мавки рождаются иными? Они с Алероном никогда не стояли прямо. Ни один из них даже не пытался. Инграм сел и посмотрел на свои ладони. Жаль, что я не могу изменить свою форму.

Странное ощущение прокатилось у него внутри.

Он повернул голову, чтобы осмотреть собственное тело мимо клюва. В глазах закружился темно-желтый свет.

Всё началось медленно, но