Фейридейл - Вероника Ланцет

– Знаю, – усмехается он.

Я вопросительно приподнимаю брови.

– В тебе есть что-то особенное, Дарси. – Он одаривает меня задумчивой улыбкой. – Что-то трогательно невинное, что каждый раз волнует меня. – Увидев мое смущенное выражение лица, он продолжает: – Это неплохо, родная. Ты пробуждаешь во мне первобытные инстинкты. Я хочу окружить тебя защитным коконом и оберегать любой ценой, вдали от мира и любых опасностей извне. Чтобы только я один смотрел на тебя, – нараспев произносит он.

Не понимаю, как ему удается быть таким милым и соблазнительным одновременно.

– Ты ревнив, Калеб? – поддразниваю я.

– Ревнив? – фыркает он. – Преуменьшение века, – ворчит он, и я тихо смеюсь.

Он продолжает кормить меня супом, изредка болтая о пустяках. Когда миска пустеет, я перевожу взгляд на бутерброды, но их Калеб тоже не позволяет мне есть самой!

Он нарезает их на маленькие кусочки и скармливает мне один за другим.

Покачав головой, я принимаю его заботу. Наконец я насыщаюсь, и мой желудок успокаивается.

– Мне нравится смотреть, как ты ешь. – Калеб легонько гладит меня по лицу. – Теперь тебе нужно отдохнуть.

Как только он встает, чтобы забрать поднос, я хватаю его за руку.

– У вас есть телефон? Могу я позвонить подруге и сообщить в школу, что беру более длительный отпуск?

Некоторое время он молчит, а потом кивает.

– Я приготовил для тебя одежду. Дай знать, когда будешь готова, и я провожу тебя к телефону.

С этими словами он выходит из комнаты, оставляя меня одну.

Перебирая вещи, которые он для меня выбрал, я с удовольствием отмечаю, что они полностью в моем вкусе. Калеб явно обратил внимание на мой стиль, и за это он получает несколько дополнительных очков в моих глазах.

Одевшись, я открываю дверь и вижу, что он ждет меня.

– Выглядишь сногсшибательно, родная, – произносит он рокочущим тоном, а его взгляд жадно блуждает по моему телу.

Я краснею с головы до ног. Впрочем, так случается всегда, когда он смотрит на меня.

– Идем? – спрашивает он, предлагая мне руку.

Пока Калеб ведет меня по длинному коридору, я понимаю, что дом гораздо, гораздо больше, чем я ожидала. Как и в моей спальне, стены красиво украшены, и я не могу не восхищаться тем, сколько труда и души вложено в декор и насколько благородные выбраны материалы.

Одного взгляда достаточно, чтобы понять: все тут наивысшего качества.

– Завтра нужно будет заскочить к шерифу, – внезапно говорит Калеб. – Он хотел расспросить тебя о пожаре и убийствах, но я предупредил, что это случится не раньше, чем ты почувствуешь себя лучше, и исключительно в моем присутствии, – заявляет он, давая понять, что будет защищать меня на каждом шагу.

Я киваю, натянуто улыбаясь. Стоило догадаться, что рано или поздно это произойдет, особенно после нашего побега с площади.

– Думаешь… – Я прикусываю губу, не желая никого обвинять. – Как думаешь, кто-нибудь из горожан, которым я не нравлюсь, мог бы это сделать? Поджечь мой дом?

Его губы сжимаются в тонкую линию.

– Возможно, – отвечает он. – Если кто-то попытается причинить тебе вред, обещаю: я устрою им настоящий ад, моя родная Дарси. Именно поэтому я не хотел оставлять тебя одну – и не должен был оставлять. Проклятье!

– Знаю. И мне следовало тебя послушаться, – вздыхаю я. – Но я не привыкла навязываться людям. Не помню, говорила ли, но я выросла в детском доме. Там быстро учишься держаться особняком и не создавать лишних проблем, потому что тогда ты никому не будешь нужна. Едва ли это мне помогло, ведь никому не было до меня дела. – Я пожимаю плечами, пытаясь скрыть боль в голосе. – Мне было десять, когда я оказалась там. А большинство родителей усыновляют совсем малышей.

– Дарси… – Калеб замолкает и поворачивается ко мне с непроницаемым выражением лица. – Кто-нибудь любил тебя? – тихо спрашивает он.

Я отвожу взгляд, чтобы он не увидел отразившуюся в нем правду – и то, насколько я неблагодарна. У меня хоть и было больше возможностей, чем у многих моих сверстников, но я всегда чувствовала, что мне чего-то не хватает.

Дома.

Слово эхом отдается в голове, а перед глазами сразу возникает образ, который неразрывно связан с ним.

Он…

Амон. Плод моего воображения.

Но он единственный, в чьих объятиях я чувствовала себя… как дома. Словно нашла свое место в мире.

– Да, – отвечаю я. – Мне посчастливилось встретить двух монахинь, которые заботились обо мне. И у меня были друзья. Не уверена, что ты намекаешь именно на эту любовь, но мне этого было достаточно.

У него вырывается страдальческий стон.

– Хочешь сказать, что никто никогда не говорил, что любит тебя?

– Конечно, говорили, – отмахиваюсь я, словно слышала это много раз. Но на ум приходят только слова одного из моих учеников.

Как же печально…

– Я тебе не верю. – Калеб внезапно замолкает. – Скажи мне, когда и кто. – Он притопывает ногой и приподнимает бровь, глядя на меня.

– Ну мои ученики постоянно это говорят. И, наверное, моя мама… Но я не очень хорошо ее помню, – признаюсь я с натянутой улыбкой.

Калеб без предупреждения заключает меня в объятия.

– Это неправильно, родная. Кто-то должен был говорить тебе эти слова каждый день, по тысяче раз на дню, – нежно шепчет он, поглаживая меня по волосам. – Ты должна была иметь большую любящую семью… – Он замолкает и, клянусь, хочет добавить что-то вроде: «Ведь только этого ты всегда и хотела».

– Когда-нибудь я обзаведусь семьей, – отвечаю я, нервно усмехнувшись. Мне не нравится чувствовать себя уязвимой и раскрывать свое самое заветное желание и, возможно, глубочайшее разочарование в жизни. – И однажды у меня будет много-много детей, которые будут каждый день говорить, что любят меня.

Калеб замирает. Его тело напрягается, а дыхание прерывается.

– Ты хочешь много детей? – ласково спрашивает он, и тон его голоса звучит совершенно иначе.

Я киваю.

Отстранившись, он мгновение всматривается в меня, и на его лице проступает светлая печаль.

– Конечно, хочешь, – шепчет Калеб, и я почему-то сомневаюсь, что эти слова предназначены для моих ушей, потому что секунду спустя он исправляет себя: – Конечно, они у тебя будут.

Мы продолжаем идти по коридору, и Калеб шаг за шагом уговаривает меня рассказать больше о прошлом, задавая вопросы с искренним участием.

И особенно его интересует причина, по которой я стала учителем.

– Дай угадаю. Ты любишь детей? – предполагает он, и я усмехаюсь.

– Отчасти. Когда была моложе, я находила утешение в литературе, и мне хотелось помочь другим ощутить то же самое. Чаще всего дети ненавидят чтение, потому что оно им навязывается. Я же хотела, чтобы оно доставляло им удовольствие, хотела привить им любовь