Лотос и роза - Марья Зеленая

Нужна была женская одежда. Простая, неприметная. Такая, в которой европейка сойдет за китайскую крестьянку.

Лян остановился у навеса на отшибе рынка. Под ним висела одежда — поношенная, но чистая. За прилавком сидела пожилая торговка, перебирая связки монет.

Он подошел, опустив голову. Остановился, переминаясь с ноги на ногу. Все еще кули — неуверенный, жалкий.

— Нужна одежда. Для сестры. В доме был пожар, вещи сгорели.

Старуха прищурила глаза.

— Сестра? Где она сама? Почему не пришла?

— Стыдится, — Лян опустил голову еще ниже. — Лицо обгорело. Не хочет, чтобы люди видели. Просила меня купить. Что-то недорогое.

Старуха тяжело поднялась. Крошечные стопы несли ее неуверенно — покачивалась, как лодка на волнах. Она начала снимать одежду с веревок, бросать на прилавок.

Синяя куртка — простая, потертая, с застежкой на тканевые узлы. Широкие черные штаны с поясом на завязках. Две рубашки — хлопок выцветший, но чистый.

Торговка сгребла все в кучу, посмотрела на Ляна.

— Что еще?

Лян сделал глубокий вдох, собираясь. Самое трудное впереди.

— Еще нужно... — жар подступил к лицу. — Белье.

Старуха фыркнула, но полезла в ящик под прилавком. Достала дудоу — ромбовидный кусок ткани с завязками. Бросила рядом с курткой.

Лян смотрел на эту интимную вещь и чувствовал, как горят уши. Представил, как Виктория наденет это, завяжет тонкие тесемки…

Быстро отвел взгляд.

— Два, — выдавил он. — Нужно два. Для смены.

Старуха захихикала. Достала второй дудоу, швырнула на прилавок. Смущение покупателя явно ее забавляло. Мужчина, покупающий женское белье — редкое зрелище.

— И штаны, — добавил Лян. — Тонкие, нательные. Две пары.

Быстрее. Быстрее с этим закончить.

Старуха хмыкнула, полезла обратно в ящик. Достала две пары светлых хлопковых штанов.

— Триста вэней за все.

Лян кивнул, не глядя на нее. Уши все еще горели.

Она будет носить это на голом теле. Этот дудоу, эти штаны.

Он заставил себя думать о практичном.

— Еще шляпа. С широкими полями, от солнца. И платок, чтобы лицо закрывать.

Старуха, все еще посмеиваясь, сняла с крюка грубо сплетенную шляпу — такие носили работницы на рисовых полях. Достала из корзины выцветшую хлопковую ткань.

— Еще нужна обувь.

Торговка оживилась. Повернулась к лотку, где рядами стояли туфельки. Маленькие, изящные — для перевязанных ног.

Она взяла пару — не больше детской ладони, украшенные цветочным узором.

— Вот, — с гордостью поставила на прилавок. — Лучше на всем рынке на найдешь. Четыреста вэней.

Лян посмотрел на туфельки. В них поместилась бы стопа пятилетнего ребенка, но не европейской женщины с большими, не перевязанными ногами.

— Нет, — извиняющимся тоном сказал он. — Нужно... для больших ног.

Тишина.

Долгая, тяжелая тишина.

Старуха медленно подняла взгляд от туфелек. Смотрела на Ляна сначала с непониманием, потом с нарастающим отвращением.

— Для больших ног? — переспросила она. В голосе — презрение, густое, как грязь.

— Моя сестра... — Лян опустил голову так низко, что подбородок почти касался груди. — Мы из деревни. Бедная семья. Ей пришлось работать в поле…

Торговка скривилась, будто он сказал что-то непристойное. Посмотрела на свои крошечные ножки в расшитых туфельках. Потом снова на Ляна.

— Большеногая, — процедила она. — Как мужик.

Она порылась под прилавком, ворча себе под нос. Достала пару туфель. Черные, простые, без единого украшения. Толстая подошва, грубая ткань. Обувь для тех, кому приходится работать.

— Вот. Для большеногих. Двадцать вэней.

— Беру.

Старуха сложила покупки в узел — быстро, брезгливо, не глядя на него.

Лян расплатился, взял сверток и быстро вышел из лавки.

* * *

Лапшичная дяди Вэня встретила его запахом кипящего бульона и жареного лука. Полупустая в это время дня — только старик в углу цедил чай сквозь редкие зубы, да двое мужчин тихо переговаривались у окна.

Лян подошел к стойке.

— Две порции лапши, дядя Вэнь. И пирожки с мясом и луком. Шесть штук на вынос.

Старик кивнул, не поднимая глаз. Повернулся к котлу.

Лян подошел к столику в самом темном углу. Сел спиной к стене — привычка шпиона.

Дядя Вэнь взял тряпку, начал вытирать столы. Прошел мимо Ляна. Что-то упало на стол — маленький кусочек бумаги, сложенный до размера ногтя.

Лян как бы невзначай накрыл бумажку ладонью. Когда старик двинулся дальше, развернул под столом.

«Час Быка. Старая пагода у канала Су».

Он зажал записку между пальцами и растирал, пока бумага не превратилась в мелкую крошку.

Взгляд на Вэня. Едва заметный кивок. Принято.

Когда старик принес еду, Лян подхватив свертки и направился к лестнице на второй этаж. У двери комнаты он остановился, невольно прислушался. Тишина.

Она там одна. Беспомощная. Полностью зависящая от меня.

Чувство ответственности навалилось как мешок риса на плечах.

Ты взял ее под защиту. Теперь она твоя ноша. Твоя судьба.

Лян толкнул дверь.

Виктория сидела у стены, обхватив колени руками. Вскинула голову при звуке. В глазах мелькнуло облегчение.

— Вы вернулись.

Он шагнул внутрь, закрыл за собой дверь. Встал, держа свертки, не в силах двинуться дальше.

Свет из окна падал на ее лицо, беспощадно высвечивая каждую деталь. Синяк на скуле, налившийся, цвета спелой сливы. Рассеченная бровь — запекшаяся кровь, воспаленные края. Губа, треснувшая посередине.

Она выглядела ужасно. Избитая. Измученная.

И все же.

Красивая.

Момент тишины растянулся между ними. Один удар сердца. Второй.

Виктория покраснела под его взглядом. Смущенно опустила глаза.

Она почувствовала. Поняла.

Лян встряхнулся, прогоняя опасные мысли. Заставил себя двигаться. Прошел к столику, положил на него свертки.

— Принес еду, и одежду.

Виктория взглянула на вещи, кивнула.

— Спасибо, — тихо сказала она. — За все.

Лян отвернулся к окну, избегая смотреть на нее.

— Поиски начались, — сказал он, глядя на закатное небо. — Объявления расклеены по всему городу. Награда — тридцать таэлей серебром. Целое состояние для бедняка. Порт под контролем — проверяют каждый корабль.

Услышал, как Виктория вздохнула.

— Что... что мне делать? Куда идти?

Что тебе делать?

Сегодня ночью — встреча с командиром. Он решит твою судьбу. Может, прикажет убить тебя — устранить проблему. Может, прикажет убить меня — за предательство клятв. Может, прикажет убить нас обоих…

Но вслух он сказал другое. Повернулся к ней, встретил испуганный взгляд.

— Я что-нибудь придумаю.

Ее глаза — цвета зимнего неба — светились надеждой. Доверием. Детским, беззащитным.

— Я верю вам, —