Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына - Юлий Люцифер

На следующее утро Медный Брод проснулся осторожным.

Так просыпаются люди, которые ночью слышали пожарный колокол во сне и теперь не уверены, был ли это сон. Двери открывались позже обычного. Ставни оставались прикрытыми. У колодца говорили вполголоса. Даже возчики у моста ругались короче, без прежнего размаха, будто боялись привлечь к себе внимание чужой беды.

Внимание все равно было у моей лавки.

Оно стояло у конца улицы в виде двух мужчин в серых дорожных плащах. Не тех серых, что приходили ночью за Тивеном. Эти были аккуратнее, чище, с одинаковыми сапогами и лицами людей, которые считают наблюдение честной работой. Один делал вид, что покупает гвозди у Марека. Второй уже час изучал вывеску пустого свечного склада, хотя читать там было нечего: вывеска сгнила еще прошлой зимой.

Остан заметил их первым.

— Советские глаза, — сказал он, глядя в щель ставни. — Не боевые. Писчие.

— Писчие? — Рута поставила на стол миску с овсяной кашей. — Это которые потом пишут, что ты сам упал на их нож?

— Примерно.

Эррен стоял у двери, но не подходил к окну. После вчерашнего приказа, который Рувик унес в Черный Кряж и в городскую канцелярию, он почти не спал. Я видела по лицу. Под глазами залегли темные тени, но голос оставался ровным.

— Они считают, кто входит и выходит.

— Пусть считают, — сказала я. — Если им делать нечего, могут еще мои банки пересчитать. У меня как раз одна с дримницей пропала.

— Это не смешно.

— Я и не смеялась.

Рута фыркнула и поставила вторую миску возле печи, рядом с Истой.

Девочка сидела на низкой лавке, завернутая в серое одеяло. Рута утром пыталась дать ей голубое, мягче и теплее, но Иста тихо попросила другое. Слишком яркие вещи пугали ее почти так же, как громкие голоса. Серое было привычным, и я не стала спорить. Иногда сначала лечишь не тем, что красиво, а тем, что человек может выдержать.

Цепочка на ее запястье оставалась на месте.

Я проверила рану до рассвета. Кожа вокруг стала суше, но холод под металлом усилился. Иста не жаловалась. Это меня тревожило больше, чем если бы она плакала. Боль, на которую ребенок перестал реагировать, всегда опаснее свежей.

Тивен выглянул из-под прилавка, когда Рута поставила перед Истой кашу.

— Там мед есть? — спросил он.

Рута подняла брови.

— А тебе зачем знать? Ты ее личный проверяющий?

Он спрятал нос в одеяло.

— Горькое легче с медом.

Иста посмотрела на миску.

— Там горькое?

— Нет, — сказала я. — Сегодня у тебя каша без лекарства.

Она не сразу поверила.

Тивен, не выходя из укрытия, протянул ей маленький деревянный медовик. Не сладость, а спрессованный кусочек меда с овсяной мукой, который Рута держала для детей после жара. Он положил его на пол между прилавком и печью — на середину, как уже делал с хлебом.

Иста смотрела на медовик долго.

Потом спросила:

— Мне?

— Если хочешь, — сказал Тивен.

— А если возьму?

Он пожал плечом.

— Тогда он твой.

Она взяла.

Рута отвернулась к печи и очень громко занялась крышкой котла.

Эррен смотрел на детей с таким лицом, будто перед ним происходило не маленькое деление медовой крошки, а что-то гораздо труднее для понимания. В Черном Кряже детей учили наследованию, крови, праву, очередности за столом. Здесь два ребенка, которых называли номерами, делили кусок сладкого и впервые проверяли, не последует ли за этим наказание.

Я не сказала ему, что именно он видит.

Если начал смотреть, пусть учится сам.

К полудню стало понятно: за нами не просто наблюдают.

Нас начали сжимать.

Первым пришел мальчишка от лавки травника с верхней улицы. Принес не заказанный корень купены, не янтарную смолу и не порошок белой ивы, а записку.

“Поставки лечебных трав временно прекращены до выяснения законности деятельности лавки «Третий жар».”

Без подписи.

Но с печатью торгового старшины.

Я прочитала записку дважды.

— Что там? — спросила Рута.

Я передала ей лист.

Она пробежала глазами, лицо ее стало таким, что мальчишка от травника сразу попятился к двери.

— Это Мерс написал?

— Печать его.

— Я этому облезлому корню три года кухню от поноса спасала после его тухлой настойки.

— Рута.

— Что? Я еще мягко сказала.

Мальчишка сглотнул.

— Мне велели только передать.

— Передал, — сказала я. — Иди. И скажи Мерсу: если у него снова начнут пухнуть суставы от его же настоек, пусть лечится печатью торгового старшины.

Мальчишка вылетел за дверь почти бегом.

Эррен взял записку.

— Я могу приказать открыть поставки.

— Можешь.

Он посмотрел на меня.

— Ты сейчас скажешь, что не надо?

— Скажу, что это даст им повод объявить, будто ты давишь на город ради меня. Сегодня нам нужны не приказы, а обходные пути.

— У Исты цепь на руке.

— Я знаю.

— Тебе нужны травы, чтобы снять ее.

— Да.

— И ты предлагаешь ждать, пока торговцы перестанут бояться?

— Нет. Я предлагаю отправить Остана к болотным сборщикам напрямую.

Остан, стоявший у задней двери, поднял взгляд.

— Уже собирался.

— Возьмешь старую дорогу?

— Да.

Эррен нахмурился.

— Одного?

— С твоим человеком его заметят быстрее, — сказала я. — Остан знает местные тропы. Твои люди знают, как выглядеть важными.

Остан усмехнулся.

— В кои-то веки мне польстили.

— Не привыкай.

Эррен сжал записку пальцами.

— Это не единственный удар.

— Конечно.

Второй пришел через час.

Городская канцелярия прислала уведомление: до проверки приказа Эррена все записи о найденных детях должны быть “зарегистрированы в присутствии представителя совета”. Иными словами, если я понесу новые копии, их могут забрать. Если не понесу, меня обвинят в сокрытии.

Третий удар оказался мелким, но больным.

Клиенты не пришли.

Не все. Самые отчаянные все равно стучались через задний двор: старуха с приступом, мальчишка с порезом, женщина с грудным младенцем. Но обычный поток исчез. Никто не принес мазь для больной спины, никто не пришел за каплями от бессонницы, никто не привел ребенка с кашлем, пока кашель не стал совсем плохим.

Люди боялись, что их имена окажутся рядом с моим.

Я не винила их.

От этого было не легче.

К вечеру в лавке стало душно не от жары, а от ожидания. Иста задремала у печи. Тивен перебрался ближе к ней, но