В плохих парней не влюбляются - Даша Коэн

Здесь было просторно, дорого, богато. И страшно. Вдоль обитых деревом стен стояли высокие книжные шкафы. Через панорамные окна помещение заливал яркий солнечный свет. А в центре стоял массивный стол, за которым и расположился тот, кто своей железной рукой правил в этой цитадели знаний — Геннадий Петрович Строгин.

— Здравствуйте, — поздоровалась я, толком не зная, как быть и что делать дальше.

— Здравствуй, Марьяна. Садись.

Я плюхнулась на ближайшее кресло и уставилась на корешки книг, стоящих на полках. Пальцы ломило, так сильно я их стискивала. Дыхание сорвалось в паническое шипение. Я осознавала, что моя песенка спета, но сейчас волновалась не за себя.

Отчислят — тут и к гадалке ходить не нужно.

Жалко было маму. Она снова будет плакать и причитать о том, что я не смогла удержаться на новом месте учебы дольше, чем пару месяцев. Потом скажет, что я сама виновата. Надо было быть мягче, удобнее, идти на уступки и не сразу показывать зубы в новом коллективе. Рассмеется грустно, что я у нее такая непутевая уродилась, и пожурит меня за вспыльчивость.

А я опять промолчу. Потому что в этот раз причина была действительно не в ней. А во мне. Я не пала ниц перед капризным королем института и не стала легкой жертвой его половых чар. Вот и выхватила по полной программе.

— Что ж, — после изматывающего нервного молчания все же заговорил Строгин, — надеюсь, ты понимаешь, почему я тебя сюда вызвал?

— Кажется, да, — прохрипела я и метнула на него быстрый взгляд.

— Это хорошо, — хмыкнул директор, — но я все же поясню, чтобы сомнений у тебя не осталось. Итак, Марьяна, сорок минут тому назад я получил информацию, что некая ученица нашего вуза занимается проституцией. Пройдя по высланной мне ссылке, я с удивлением обнаружил именно твою анкету, со всеми явками и паролями. А еще с твоими фотографиями, которые ни с какой натяжкой нельзя назвать приличными.

— Я не создавала эту анкету, — жестко отчеканила я.

— Ты должна быть храброй и честной, Марьяна, — надавил на меня Геннадий Петрович, но я лишь отрицательно качнула головой.

— Я не вру!

— Твой номер телефона? — и он вслух озвучил до боли знакомые цифры.

— Мой, — выдохнула я с отчаянием.

— Это твоя электронная почта? — и снова мне было нечего сказать.

— Моя.

— Это твое имя в анкете?

— Да.

— И твои фотографии…

Я отвернулась, пытаясь уговорить себя не плакать перед этим человеком. Он для меня ничего не значил! Он просто малозначительный эпизод в моей жизни, и совсем скоро весь этот ужас сотрется из памяти. А там уж я вдохну полной грудью.

Надо просто потерпеть.

— Позвольте лишь заметить, Геннадий Петрович, что если бы у меня действительно было намерение заняться продажей своего тела на каком-то там замшелом сайте, то я бы точно нащелкала более приличных фотографий. Ну, не знаю, дома перед зеркалом порепетировала бы выгодные позы. А то бы и вовсе заказала портфолио у профессионала, чтобы не продешевить с таким важным лотом. Но уж точно не стала бы выкладывать снимки из раздевалки. Потому что это бред! Я этого не делала. И мне больше нечего добавить, — тяжело выдохнула я.

— Тогда кто? — не унимался ректор, улыбаясь при этом в высшей степени насмешливо. Было видно невооруженным взглядом — он мне не верил.

— Без понятия. Проверьте камеры, — помахала я в воздухе ладонью, — я примерно знаю, когда это все наснимали.

— Мне что заняться больше нечем? — вопросительно вскинул брови Геннадий Петрович, а у меня в моменте внутренности обварило крутым кипятком, потому что до меня только сейчас в адовой запаре дошло, кого именно в таком случае увидит ректор.

Царенова!

А потом что?

Мне повезет, если сюда для еще большего моего позора не притащат Веронику Игоревну, которая культурно объяснит, что помимо аукционов в сети по продаже моей невинности, я еще и с парнями по душевым зажигаю на полную катушку.

Это будет дно.

— Что ж, Марьяна, ко всему вышесказанному, тебе есть еще что добавить? — сложил руки в замок Строгин, в упор сверля меня недобрым взглядом.

— Нет.

— Хорошо. Тогда скажу я, ибо это крайне прискорбный и недопустимый инцидент, который может навсегда бросить тень позора на безупречную репутацию нашего института, в которой учится будущая элита страны: дети министров, политиков и владельцев огромных корпораций. И находиться здесь рядом с ними — это высшая привилегия, которую ты не оценила! И я никому не позволю пятнать наше доброе имя! Поэтому у нас с тобой разговор получится очень коротким, Марьяна.

— То есть вот так, да? Без суда и следствия вы меня отчисляете? — мой подбородок задрожал, а сердце заныло в груди, разгоняя по венам такую дикую порцию адреналина, что меня мелко затрясло. Зуб на зуб не попадал, а глаза воспалились от непролитых слез.

— Единственное, в чем мне нужно будет разбираться, так это с разъяренными родителями и спонсорами, которые могут прознать про всю эту грязь и нагрянуть ко мне с понятными претензиями, что их прекрасные благочестивые дети вынуждены бок о бок учиться с девушкой, которая, извините меня, продает себя в сети! Ты вообще понимаешь, что это значит? Ты хоть приблизительно осознаешь разрушительные последствия своего поступка?

— Я ничего не сделала…

— Да мне все равно, — холодно, величественно, с пафосом и моральным превосходством подвел итог этого разговора ректор, совершенно выходя из себя. — Ты, Марьяна Крапивина, с настоящего момента отчислена из нашего вуза. Твое личное дело и документы мы отправим тебе по почте. А диплом о высшем образовании… Что ж, ты получишь его в другом месте. Там, где, возможно, от человека требуют чуть меньше.

Захотелось критически разрыдаться в голос. Но я мысленно прописала себе увесистую метафизическую оплеуху и заставила себя широко улыбнуться.

В конце концов, разве не этого я хотела еще вчера?

Я подскочила на ноги и выдохнула, хотя и ощущала себя разорванной в клочья от обиды и того, что все вокруг думали, будто бы я продажная девка. Грязь и мерзость.

Дешевка, которая ничего не может предложить обществу, кроме своей драгоценной девственности.

— Это все, Геннадий Петрович? Я могу идти?

— Да, — кивнул ректор.

— Супер, — улыбнулась я, а затем стремительно направилась к двери, но перед выходом все же притормозила. Развернулась и склонилась в издевательском реверансе, а затем залихватски отдала под козырек. И только тогда с чистой совестью покинула помещение.

А спустя всего пять минут —