В плохих парней не влюбляются - Даша Коэн

Двери кабинета распахнулись, и на пороге показались охранники. Они замерли на секунду, переводя шокированный взгляд с меня на ректора и обратно. Я знал, что они видели: не отбитого на голову хулигана, а сына влиятельного человека. Этого хватило, чтобы они не бросились сразу ко мне.

За их спинами маячила бледная и перепуганная секретарша. Она в ужасе таращилась на своего окровавленного начальника и причитала, что я сошел с ума.

Я не стал возражать.

— Уберите его! — словно резанное порося заголосил Строгин, видя прибывшую подмогу, но я лишь красноречиво похрустел шейными позвонками и зыркнул на двух мужиков налитыми кровью и яростью глазами, предостерегая их не делать глупости.

Но Строгина отпустил. Брезгливо отряхнул руки и двинул прочь из этой богадельни, осознавая, что по итогу проиграл. И не понимал, что делать дальше.

Что, черт возьми?

— Я буду жаловаться твоему отцу, Царенов! Я тебя отчислю вслед за этой Крапивиной! — заорал мне в спину ректор, но я только пожал плечами.

— Удачи вам и барабан на шею, — издевательски отдал я под козырек и кивнул охранникам, которые лишь для видимости прихватили меня под руки и вывели из помещения.

А что они еще могли мне сделать? Одно дело нарушителей шмонать. И совсем другое — гордость этого института, который исправно таскал в эти стены спортивные кубки и медали. Отдача ведь могла замучить.

Вот только далеко уйти у меня спокойно не получилось.

Потому что уже на выходе из приемной я столкнулся с тем, кого искренне ненавидел.

С Коганом.

Высокий. Холеный. В костюме. Мы обменялись короткими, тяжелыми, полными взаимной неприязни взглядами. Я принципиально не поздоровался. Он лишь недовольно поджал губы.

Я показательно отвернулся и прошел мимо.

Но уже в коридоре замер, не понимая, куда идти и что делать. Хотелось наказать того, кто это сотворил с Крапивой. Но если в бубен ректора я постучать мог, то воевать с девчонкой было просто низко. А то, что это провернула Толмачева, я уже не сомневался.

Достал телефон. Завис…

Набрал Мару. Чертыхнулся, понимая, что я "в бане".

А затем вздрогнул, когда мобильный завозился в моей руке. За ребрами что-то с надеждой вспыхнуло, но тут же истлело. Я думал, что это она.

Но это был всего лишь отец. И он был очень мной недоволен.

Предельно!

— Какого хрена, Каха? Ты совсем там из ума выжил?

Воу. Уже донесли, что ли?

Хотя…

Пофиг. Пляшем.

Каха

Отец поорет и перестанет — это факт.

Сколько раз уже так было? Овердофига.

А вот Марьяну надо было найти и как следует прочистить ей мозги, чтобы она не думала, что я какой-то там конченный обсос, чтобы с девчонкой, которая мне нравится, поступать, как с каким-то шлаком. Шугать от нее ухажеров — это я могу, это я всегда готов. Хлебом не корми.

Но не унижать же вот так!

Да только у Крапивы уже сложилось мнение на этот счет. И я был руку готов отдать на отсечение, что его еще и здорово раскачали, чтобы она думала так, как было необходимо одной мстительной идиотке, которая с какого-то перепугу втемяшила в свой больной мозг, что я ее собственность.

Что ж…

Придется кому-то принять отрезвляющий душ. А мне постараться найти правильные слова и в процессе не получить по шарам, ибо они нам с Крапивой еще понадобятся в будущем.

Итак, погнали.

— Пап, — прервал я гневные разглагольствования отца на полуслове, — давай ты потом на меня поорешь, а? Мне сейчас твои истерики вообще мимо кассы.

— Чего? — знатно удивился мой родитель.

— Пока занят! Перезвоню! — коротко отрапортовал я в трубку и отбил звонок.

Но на тренировку не вернулся. Сейчас мне было совершенно не до нее. Я вышел из института, забивая на вещи, которые остались в раздевалке. Прыгнул в тачку и взял курс на дом Крапивиной, полагая, что она окопалась именно там, зализывая раны после случившегося.

Спустя всего полчаса, нарушая все возможные правила дорожного движения, я уже был у ее подъезда. Спустя еще минуту вжимал дверной звонок до упора снова и снова, но ответа так и не получил. Пометался, как тигр в клетке, по лестничной площадке и снова попробовал достучаться, полагая, что Марьяна просто могла залечь на дно и потому не открывать мне.

Но тщетно.

Еще и бабульку-соседку довел до белого каления. Она высунула нос из квартиры напротив и воинственно на меня зарычала:

— Чего ты долбишься туда, болезный? Непонятно, что ли, тебе, что дома никого нет, али ты совсем дурачок? Целуй замок, давай, и проваливай от седого, сил нет уже тебя терпеть!

Да уж.

Извинился. Улыбнулся старушенции своей фирменной улыбочкой, а затем спустился вниз несолоно хлебавши. Понарезал вокруг машины несколько кругов, то и дело рассматривая окна Крапивиной с особой тщательностью, пытаясь разглядеть, прячется ли эта бубонная чума за занавесками.

Но остался ни с чем.

Снова попытался ее набрать. Постучался во все социальные сети. Во всех известных мессенджерах попробовал ее достать. И мимо. Я везде был в "черных" списках. И говорить со мной предметно никто не собирался.

Каков неутешительный итог?

Я, кажется, дошел до ручки. Вспомнил все известные мне маты, но упорно караулил Крапивину еще несколько часов, а после психанул еще хлеще, понимая, что даже если и найду ее, то и навряд ли сильно преуспею. Мара раньше-то меня не особо слушала, а сейчас так тем более. Она просто выльет на меня очередной ушат словесных помоев, сунет под нос "фак" и отправит по известному маршруту на детородный орган, предвкушая мое феерическое путешествие.

И не то, чтобы я сдался. Пф-ф-ф, нет конечно, это вообще не мой репертуар! Но я решил, что зайду с другой стороны. Тем более, что и отец наяривал мне на телефон, как не в себя, призывая к ответу за содеянное с ректором. Ну, я и припустил в сторону дома, намереваясь совместить приятное с полезным.

А там…

Кино. Немцы. И мертвые с косами стоят.

Отец на стероидной злобе. Мать с красными глазами, руки заламывает и причитает, прося не сильно меня ругать. Хотя за что? Строгин за дело получил. Ну и неважно, за кого именно. Я бы ему за любую девчонку по хлебальнику настучал. Так что пусть отныне фильтрует свою речь, если не хочет прописаться у стоматолога-ортопеда.

— Шато, пожалуйста, полегче с ним! — сложила мама руки на своем глубоко беременном животе.

— Лиля, хватит!

— Я прошу тебя! — вытерла она с век набежавшие слезы, а я закатил глаза, развернулся и