Стерва для ботана - Юлианна Клермон

Я смотрю строго в экран, не позволяя себе сместить взгляд даже на долю сантиметра.

Сначала это даётся с трудом, но постепенно реферат затягивает, объяснения Глеба звучат всё более понятно, и вот мы уже снова делаем всё вместе — спорим, рисуем, чертим, ищем ссылки.

Словно ничего не было. Ничего.

В девять к нам снова заглядывает Настя. Мы сохраняем файл. Глеб прощается.

— Завтра можно начать с утра, — говорит, повесив рюкзак на плечо, и замирает в ожидании моего ответа.

— Нет, — коротко качаю головой. — Завтра и послезавтра я буду делать домашку. Накопилось много хвостов.

Его брови на какое-то мгновение сходятся на переносице, он словно хочет что-то сказать, но тут же передумывает. Лицо приобретает прежнее спокойное выражение.

— Хорошо. Тогда в понедельник? Или… — он замолкает. Думает. — Напишешь мне сама, когда сможешь?

— Конечно. Спасибо.

— Спокойной ночи, Элина.

Я молча киваю и перевожу взгляд на Настю.

— До свидания, — говорит он ей и уходит.

— До свидания, — улыбается Настенька, заряжая систему.

Ложусь, готовясь к процедуре.

Хочется обхватить себя руками, сжаться в комочек и лежать так, пока не станет легче. Или пока не усну. Но у меня сейчас вкусняшки, которые и так отправят меня подальше от этого непонятного вечера, в котором мысли уплывают не туда, куда нужно, и в котором мне так трудно дышать.

— Поругались? — Настя привычным быстрым движением вставляет иглу в катетер и проверяет подачу лекарства.

— Что? — переспрашиваю, не сразу поняв вопрос.

— С помощником своим поругались, говорю? — она внимательно следит за мерно падающими каплями, а потом удовлетворенно кивает и отходит.

— Нет. Почему ты так решила? — хмурюсь.

Она пожимает плечами.

— Жизненный опыт. Я на своего парня тоже так смотрю, когда обижаюсь.

— Я на него не обижалась, — поджимаю губы и отворачиваюсь.

— Ага. Я тоже так говорю: «Я на тебя, милый, не обижаюсь, но если подойдёшь ближе, чем на три метра, сожру». Отдыхай, милочка. Минут через десять загляну.

Она уходит, а я закрываю глаза.

Я не обижаюсь на Глеба. Просто внутри что-то больно и неприятно скребётся. Словно я наконец сделала что-то очень важное для себя, а жизнь это тут же обнулила.

Мне снятся серо-зелёные глаза и чуть прищуренный взгляд, в котором скользит напряжение, недоумение и… надежда, что я пойму сама.

«Напишешь сама. Когда сможешь», — говорит кто-то.

«Я не могу… сама! — восклицаю, срывая маску, обнажая себя настоящую. — Почему всегда я?..»

«Сама… Когда сможешь…» — повторяет голос, растворяясь в темноте надвигающихся стен.

Я злюсь, кричу, бью руками в стены. Кулаки тонут в вязкой массе, не причиняя боли, но и не давая прорваться сквозь.

Всю субботу меня колотит. Не понимаю, что происходит.

Делаю домашку, звоню маме, Иринке, просто лежу, уставившись в потолок или скольжу взглядом по окну, за которым так некстати зарядил мелкий осенний дождь, и думаю, думаю, думаю.

Никак не могу отделаться от мыслей о Глебе.

Беру в руки ноут и вспоминаю, как мы с ним работали. Отворачиваюсь к окну и слышу его голос. Смотрю на дверь палаты и вижу его взгляд. Утыкаюсь носом в подушку и чувствую его едва уловимый запах.

Пытаюсь собраться, отвлечься, занять голову делом. Но помогает ненадолго.

— Да что со мной?!

Сжимаю руки в кулаки, зажмуриваюсь, медленно и глубоко дышу.

Элина, соберись! Успокойся! Что с тобой происходит?!

Ночью почти не сплю. Не помогают даже вкусняшки, отсыпанные щедрой рукой Сергея Эдуардовича.

В воскресенье после обеда не выдерживаю, открываю чат с Глебом и пишу:

«Можешь приехать?»

Отправляю и сразу же отбрасываю телефон.

Мне всё равно, что он сейчас обо мне подумает. Меня штормит, и я не понимаю, как это остановить.

Телефон вибрирует уведомлением. Не беру. Даже не смотрю. Не хочу вспоминать, как он объясняет кому-то, что он «просто делает реферат».

Встаю, выхожу в коридор и сажусь на кушетку. Обхватываю себя руками, склоняю голову к коленям. Рёбра немного тянет. Не критично.

Сижу так, сама не знаю, сколько. Минуты? Часы?

Иногда мимо проходит кто-нибудь из медсестёр. Реже — пациенты.

Кто-то склоняется, кладёт руку на плечо и участливо спрашивает:

— Милочка, тебе плохо?

— Нет, — едва ощутимо качаю головой. — Я просто жду.

Я просто жду… его.

Тихие быстрые шаги я улавливаю издалека. Но не шевелюсь. Не могу. Я боюсь сорваться. Боюсь… себя.

Он садится рядом. Мягкое прикосновение к плечу.

И всё.

Этого хватает.

Я резко разгибаюсь и утыкаюсь лицом в пахнущую влажным холодным ветром куртку. Вцепляюсь пальцами в мокрую ткань и часто сбито дышу.

Он ничего не говорит. Гладит меня по спине, почти неощутимо прижимая к себе.

И меня постепенно отпускает. Пальцы разжимаются, дыхание выравнивается, из груди уходят паника и страх.

Я понимаю, что это ненормально.

Что так нельзя.

Что это слишком…

Но мне всё равно.

Сейчас лишь это правильно. Впервые за столько лет отпустить контроль. Побыть собой.

Медленно поднимаю голову.

Смотрю в его глаза, с тревогой рассматривающие меня сквозь тонкие стёкла очков.

Он снова ничего не спрашивает. Ничего не говорит. И это тоже сейчас… правильно. Потому что только так мне становится легче.

Я медленно подаюсь вперёд. Тянусь к нему. Сама.

Он не двигается. Даёт мне возможность остановиться. Передумать.

Не передумаю.

Даже если где-то есть та, которую он «тоже». И к которой я так странно его… ревную.

Едва ощутимо касаюсь губами его губ и замираю. Чувствую тепло его дыхания. И тоже дышу. Им. Его воздухом.

Он целует. Легко, осторожно. И так ласково. Едва касаясь.

Его ладонь скользит по спине, щекочет кончиками пальцев шею, мягко гладит