Новогодний соблазн для босса - Сладкая Арман

Голос снова сорвался на истерику. Паника, холодная и липкая, сжимала горло.

— Делать? — Катя улыбнулась своей колючей, безрадостной улыбкой. — Жить, дура. Начинать с начала. А для начала — заработать денег. Быстро и много.

— Как?! — выдохнула я. — Копирайтинг? Я с него через месяц с голоду помру!

— Я тебе про копирайтинг и не предлагаю, — Катя отхлебнула шампанского. — У меня есть для тебя вариант. Один заказ. Щедрый. Очень.

Я смотрела на нее, не понимая.

— Сегодня вечером, — продолжила она, глядя на меня пристально, — в одном очень дорогом месте нужна Снегурочка. Не аниматор для детей. Стриптиз. Корпоратив для больших шишек.

Слово «стриптиз» повисло в воздухе, как пощечина. Я отшатнулась.

— Ты с ума сошла? Я? Стриптиз? — я замахала руками, будто отгоняя саму эту мысль. — Катя, ты же видишь, на кого я похожа? Я не Алена! Меня там осмеют! Мне же… мне же будет стыдно!

— Стыдно? — Катя фыркнула. — А когда твой муженек трахал ту куклу на своем диване, ему было стыдно? Когда он тебя, свою жену, унижал последними словами, ему было стыдно? Нет, детка. В этом мире стыд — роскошь для тех, у кого все есть. У тебя ничего нет. Значит, и стыдиться нечего. Только выживать.

Ее слова били точно в цель. Я чувствовала себя оголенным нервом.

— Но я не могу… Я не умею…

— Никто не рождается с этим умением. Надень костюм, улыбайся и двигайся. Сними лифчик — сбрось сарафан — останешься в трусах и лифе. Все. Танец на пять минут. А заплатят тебе, как за месяц твоего сидения за компьютером.

Она назвала сумму. У меня перехватило дыхание. Этого хватило бы, чтобы выплатить несколько платежей по кредиту. Чтобы взять паузу и не думать о завтрашнем дне.

— Кто… кто эти люди? — прошептала я.

— Бизнесмены. Топ-менеджеры. Все при деньгах, все приличные. Никто тебя пальцем не тронет. Это не подворотня. Это высокооплачиваемое шоу. И образ Снегурочки — он немного… снимает напряжение. Все же как бы понарошку.

Я сидела, сжимая в руках стакан, и смотрела в стену. Перед глазами стояло лицо Артема. Его брезгливая усмешка. «Сделай одолжение — начни, наконец, следить за собой». А потом — его же слова: «Жирная версия Ватсона».

Ненависть поднялась во мне внезапной, едкой волной. Ненависть к нему. К себе. Ко всей этой жизни, которая завела меня в тупик.

— А если… если я не понравлюсь? Если, будут смеяться? — спросила я, и в голосе моем слышалась детская обида.

Катя внимательно посмотрела на меня. Ее взгляд стал чуть мягче.

— Галя, послушай меня. Мужикам, особенно уставшим от этих тощих моделей, иногда нужно что-то… настоящее. Теплое. Ты не тощая. Ты — женщина. С формами. С грудью, за которую не стыдно, с бедрами, за которые приятно подержаться. Не все это ценят, но те, кто ценят — платят дорого. Поверь мне.

Ее слова были похожи на спасательный круг, брошенный тонущему. Они противоречили всему, что я слышала от Артема. Может быть, он врал? Может быть, он просто искал оправдание своей подлости?

Я закрыла глаза. Я представляла его с Аленой. Их смех. Их тела. А потом я представляла себя — униженную, брошенную, нищую. Отчаяние оказалось сильнее страха. Сильнее стыда. Я открыла глаза и посмотрела на Катю.

— Хорошо, — выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло и чуждо. — Я согласна.

Глава 5

Григорий

«Бриллиантовый» зал гудел, как гигантский улей. Грохот бессмысленной музыки бил по барабанным перепонкам, низкий бас отдавался в груди неприятной вибрацией. Воздух был спертым и густым — смесь дорогого парфюма, сигарного дыма, запаха горячего фуршета и чего-то еще, животного, первобытного — пота и возбуждения. Этот праздник был тщательно срежиссированным действом, где каждая улыбка, каждый смех имели свой тайминг и громкость, прописанные в невидимом сценарии, от которого меня тошнило. Я сидел за главным столом на небольшом возвышении, словно на троне, которого не желал. Передо мной стоял бокал с коньяком. Я не пил его. Я смотрел на темно-янтарную жидкость, в которой отражались блики хрустальной люстры, и чувствовал, как меня медленно съедает изнутри чувство глубочайшей, всепоглощающей фальши. Каждый смех, долетавший до меня, каждый звон бокалов был напоминанием о пропасти, лежавшей между мной и этим миром показного веселья.

Элеонора, сиявшая в своем строгом, но безупречно сидящем платье, произнесла вступительную речь. Голос ее лился плавно и уверенно, сыпля корпоративными штампами о «команде-семье», «новых вершинах» и «вперед, к победам». Я кивал, изредка поднимая бокал в ответ на обращенные ко мне тосты. Моя улыбка была вырезана из дерева. Я ловил себя на том, что мысленно повторяю отдельные фразы за ней, как запрограммированный автомат, и от этого осознания становилось еще горше. Вся эта мишура успеха была ничем иным, как дорогой оберткой, скрывающей пустоту, которая разъедала меня изнутри, год за годом, превращая в безжизненный манекен.

Взгляд скользил по залу. Десятки лиц. Мои сотрудники. Одни — амбициозные и голодные, другие — уставшие и поникшие, третьи — уже изрядно выпившие и громко смеющиеся. Все они играли свои роли. Я ловил на себе их взгляды — подобострастные, пытливые, пьяно-благодарные. Ни в одном из них не было искры настоящего, человеческого контакта. Я был для них иконой, идолом, источником благ, но не человеком. Они боялись меня, уважали или хотели использовать, но ни один не видел за этой маской того, кто я есть на самом деле — израненную, истерзанную душу, которая отчаянно ищет покоя. Мне вдруг страстно захотелось крикнуть, сорваться с места и разнести вдребезги всю эту бутафорскую роскошь, чтобы посмотреть, что останется под ней — живая плоть или лишь пыль и прах.

Я поднес бокал к губам и сделал небольшой глоток. Коньяк обжег горло, разлился теплом по желудку, но не принес ни расслабления, ни удовольствия. Он был просто еще одним элементом ритуала. Мысленно я отсчитывал минуты. Прошло двадцать. Осталось двадцать. Потом можно будет уйти в тишину своего кабинета, скинуть эту маску и остаться наедине со своей привычной, почти комфортной тоской. В этом одиночестве не было радости, но была горькая правда, к которой я уже привык, как к хронической болезни. Она не обманывала и не требовала улыбок.

И вот музыка сменилась. Стала более ритмичной, нарочито соблазняющей. Погас верхний свет, и зал погрузился в полумрак, нарушаемый лишь синей и белой подсветкой. Шум голосов стих, сменившись оживленным гулом. Элеонора, сидевшая рядом, обернулась ко мне с многозначительной