Новогодний соблазн для босса - Сладкая Арман

— А сейчас, Григорий, наш маленький сюрприз. Наслаждайтесь.

Из-за кулис на центральный подиум вышла она. Снегурочка. Бело-голубой парик. Короткий, переливающийся блестками сарафан, больше похожий на купальник. Уродливые белые сапожки до колен. Стандартный, дешевый образ для подобных шоу. Я внутренне поморщился, готовясь к очередному акту унизительного зрелища, где женщина выставляется напоказ, а толпа пьяных мужчин воспринимает это как должное.

И сначала я почувствовал лишь волну разочарования и легкого отвращения. Вот и все? Очередная пластмассовая кукла, которую привезли для развлечения толпы? Я уже готовился отвести взгляд, углубиться в созерцание своего бокала, как вдруг мой взгляд поймал ее глаза. И все внутри меня перевернулось.

Она была не похожа на тех, кого я видел раньше. Ее движения были не развязными и не соблазняющими, а какими-то… заученными, деревянными. Она шла, держась прямо и неестественно, будто не танцевала, а выполняла тяжелую, унизительную работу. И ее лицо…

Под густым слоем грима, под налепленными блестками было видно абсолютно другое. Ее глаза, огромные и темные, были полны такого немого, животного ужаса, что у меня сжалось сердце. Она смотрела поверх голов, в никуда, и ее натянутая улыбка была похожа на оскал боли. Она была не просто не в своей тарелке. Она была в аду. И она пыталась из него выбраться, выполняя эти жалкие, стыдные для нее движения. Каждый взмах ее руки, каждый поворот головы казались криком о помощи, который никто, кроме меня, не слышал.

Я не мог оторвать от нее взгляда. Внезапно я перестал видеть костюм, парик, блестки. Я видел только ее. Молодую женщину, чья боль была настолько явной, настолько оголенной, что она била через край, затмевая всю пошлость происходящего. В ее глазах я увидел то, что годами видел в зеркале — отчаяние, потерю, стыд за самого себя. Это было словно смотреть на собственное отражение, искаженное гримом и париком, но оттого еще более правдивое и пугающее. В этом зале, полном притворства, только двое из нас были по-настоящему реальны — я и эта переодетая девушка, замурованная в своем кошмаре.

И тогда со мной случилось нечто необъяснимое. Не просто жалость. Не просто сочувствие. Это было что-то гораздо более глубокое и мощное. Почти мистическое узнавание. Я смотрел на нее и видел родственную душу. Другого одинокого, сломленного человека, запертого в своей клетке. И сквозь всю эту боль, сквозь ледяную пелену тоски, которая сковала меня на долгие три года, пробилось что-то теплое, живое и пугающе реальное. Влечение. Острое, физическое, животное влечение. Не к Снегурочке. К ней. К этой женщине за маской. Мне вдруг, с неистовой силой, захотелось прикоснуться к ней. Не как к объекту желания, а как к живому, страдающему существу. Заслонить ее от этих глаз, увести отсюда, спрятать. Мое сердце забилось с непривычной частотой. Ладони стали влажными. Я даже не заметил, как разжал пальцы, и бокал с коньяком чуть не выскользнул у меня из руки. Во мне проснулся не просто мужчина, а защитник, чье единственное желание — оградить эту незнакомку от унижения, в котором я сам был косвенно виновен.

Я видел, как она, выполняя какой-то элемент танца, чуть не споткнулась. Ее взгляд на секунду метнулся по залу, полный паники, и встретился с моим. В этот миг что-то щелкнуло. Она увидела, что я смотрю. Не как все — оценивающе, похотливо. А видя. Видя ее. Настоящую. И в ее глазах мелькнул не просто испуг, а что-то еще — вопрос, недоумение, может быть, слабая искра надежды. И этого было достаточно. Тот тихий внутренний голос, который я услышал утром, заговорил снова, теперь уже громко и повелительно. Забери ее. Сейчас же.

Мысль была безумной. Абсурдной. Но она была единственно верной. Мой мозг, привыкший просчитывать ситуации на много ходов вперед, заработал с бешеной скоростью. Как? Как вырвать ее из этого позорища, не устроив скандала? Как сделать это быстро и незаметно? И тут решение пришло само. Простое и гениальное. Я резко, но без суеты, поднялся из-за стола. Мои движения были резкими, но внутренне я был спокоен, как никогда — я нашел выход из тупика, в котором находился сам, и теперь должен был помочь выбраться ей.

— Что-то не так? — тут же встревожилась Элеонора. Ее голос прозвучал как назойливый комариный писк, не способный отвлечь меня от главной цели.

— Воздуха мало. Выйду на минутку, — бросил я ей и направился к выходу из зала, стараясь идти спокойно, хотя каждое мое волокно трепетало от нетерпения и адреналина. Я не оглядывался, чувствуя на спине ее удивленный и слегка обеспокоенный взгляд.

Выйдя в коридор, я достал телефон. Мои пальцы сами набрали номер начальника службы безопасности отеля, человека, который был мне обязан многим. Тишина коридора после оглушительного гула зала была оглушающей, и в этой тишине мое решение казалось еще более сумасшедшим и безрассудным.

Но иного выхода не было — я не мог просто подойти и увести ее под восторженные улюлюканья толпы. Мне нужен был хаос, чтобы в суматохе никто не заметил нашего исчезновения.

— Иван, это Григорий, — сказал я, заглушая голосом грохочущую из-за дверей музыку. — Слушай внимательно. Через тридцать секунд я хочу слышать пожарную тревогу в «Бриллиантовом» зале. Да, ложную. Никаких вопросов. Последствия беру на себя. Всю ответственность. Включай.

Я положил трубку. Сердце колотилось, как молот. Я прислонился к стене, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Я только что совершил нечто совершенно иррациональное. Я использовал свои власть и связи для чего-то личного. Впервые за долгие годы. И впервые за эти долгие годы я почувствовал не вину, а странное, щемящее предвкушение. Предвкушение встречи. Предвкушение возможности спасти не только ее, но, возможно, и самого себя от этого ледяного одиночества, в котором я добровольно заточил себя после утраты.

Глава 6

Галина

Ад. Это было единственное слово, способное описать происходящее. Оглушительная музыка, впивающаяся в виски. Ослепляющий луч софита, выхватывающий меня из темноты и выставляющий на всеобщее обозрение. И десятки глаз. Мужских глаз. Они скользили по моим ногам, бедрам, груди, как по товару на полке. Оценивающие, холодные, пьяные.

Я двигалась на автомате, заученные движения, которые мы с Катей за полчаса до выхода повторили раз десять. Улыбка. Улыбайся, Галя. Но губы не слушались, вытягиваясь в жалкую, дрожащую гримасу. Внутри все сжималось в один сплошной, болезненный комок стыда.

«Ты — женщина. С формами. Не все это ценят, но те, кто ценят — платят дорого». Слова Кати звенели в ушах, но здесь,