Влюбиться в Март - Ася Исай

Она дрожит так сладко, что отстраняться от почти больно. Но приходится нажать на кнопку своего этажа.

Свет в кабине вспыхивает, и я замечаю, как кончик ее языка юрко облизывает губы, ее щеки заливает румянец. Она быстро прячет от смущения глаза.

— Вам какой? Подвезу, — пытаюсь продлить нашу близость, но не язвить не получается.

— Сама справлюсь! — фырчит, отворачивается и всем своим полутораметровым ростом, едва дотягиваясь, жмет кнопку двадцать четвертого этажа.

Отворачивается спиной, проезжаясь своей аппетитной попкой по моему бедру. Яркая вспышка возбуждения вспыхивает и выжигающей болью начинает ныть в паху. Дрянная девчонка. Знает же, что делает.

Соседи, значит.

Дышу глубоко, чтобы не придушить заразу. В легкие впивается ее аромат.

Она пахнет подснежниками и чем-то сливочно-сладким. Хочется сожрать ее, но предатель-лифт, останавливается на моем этаже. Распахивает свои двери и вроде бы как нужно выйти, но никто из нас не спешит.

После неловкой паузы, девушка, имени которой я так и не знаю, отходит, пропуская меня.

Выходя, нарочно прижимаюсь ближе, чтобы подразнить нахалку. Но получается только себя. Потому что ее аромат словно опиум впивается в мои легкие, а касание тел высекает искры.

Стоя на лестничной площадке, оглядываюсь. Она не спешит нажимать кнопку закрытия дверей.

Эти несчастные секунды близости нас зачаровали и не спешат отпускать. Смотрим в глаза друг другу, пока закрывается лифт.

Она уезжает на свой двадцать четвертый, а я никак не могу понять, что это было.

Сбрасываю морок, вспоминая, что уже опаздываю. Дома приходится взять цветастый зонт сестры, но выходя на улицу, я даже слов происходящему подобрать не могу.

— Что за чертовщина…

От ливня остались лишь звонко капающие с крыш капли и ручейки в водостоках. Солнце светит вовсю, подсушивая асфальт. Китель приходится расстегнуть. Слишком жарко.

Благо цветочный за углом. Тут вовсю кипит работа. Фешен-холодильник стоит ободранный, в полосах монтажного клея. На полу валяется его гламурная розовая шубка.

Исчезли удлинители между вазами с цветами, появились огнетушители в каждом углу.

— Вот! — торжественно ставит на стол ящик хозяйка салона. — Самосрабатывающие огнетушители, — подхватывает один и подбрасывает в руке шарик. — Разложу в самые опасные места. Довольны?!

— Нет.

Отрезаю, но тут же вспоминаю записку Марты. Девчонка влезла мне в голову своими глупостями.

Чувствую, что именно сейчас могу сделать доброе дело. Я хочу свой подарок судьбы! Но только так, чтобы это никому не вредило.

— Нарушений все еще очень много. И это я еще не был в подсобке…

Хозяйка напрягается, а я пытаюсь придумать, как можно в этой ситуации стать добрее, но так, чтобы мои ошибки не стоили крупного пожара. Цветочный на первом этаже девятиэтажки и если что-то пойдет не так, полыхнет здесь не слабо.

— …но я даю вам отсрочку. Неделю.

Хозяйка пытается не показывать радость, но я замечаю, как она облегченно выдыхает. Вот-вот бросится мне на шею обниматься, но я подсовываю между нами необходимые бумажки для подписи.

На одной из витрин замечаю подарочные кружки. Одна из них в виде лисички. Копия той, из которой запретила мне пить Марта.

Покупаю вторую. Она чуть больше и с еще более придурочной мордой у лисы.

Дома вешаю на нее торжественный бантик и сажусь писать новую записку для Марты. О том, что выполнил план на день хороших дел, и что у меня теперь тоже есть кружка, которую нельзя трогать, но меня отвлекает какой-то протяжный вой.

Я не верю в потустороннее, но сейчас у меня возникают некоторые сомнения. Потому что звук доносится из глубины квартиры.

Встаю, чтобы проверить, закрыл ли я дверь, но тут же падаю на стул обратно.

Дверь в ванную медленно открывается, а из нее, совершенно ничем не прикрываясь и не обращая на меня внимания, выходит девица из цветочного.

7. Преступление и наказание

Она поет.

В накладных наушниках так громко играет какая-то попса, что она меня совершенно слышит и не замечает.

Подпевает певцу, попадая в каждую ноту.

Кажется, сирены пели именно так. Потому что помани она меня сейчас за собой — пошел бы куда угодно.

Непонятного рода ревность начинает скрестись где-то в грудине.

Потому что у меня ноль возражений к тексту попсятины. Она абсолютно точно моя хулиганка.

Зараза морочила мне голову последние несколько недель, не признаваясь, кто она на самом деле.

Я тоже тот еще идиот. Мог бы и имя спросить.

“И повежливее быть”, — тихо напоминает совесть.

Марта танцует.

Раньше я видел ее только в мешковатом худи. В цветочном постоянно холодно, но сейчас… Не знаю как ей, но я точно в огне. Пламя пожара не так обжигает, как она.

Руки скользят по телу, обрисовывая перепад от бедер к тонкой талии и выше к идеальным каплям груди.

А я, болван, представляю там свои лапы и чтобы мог со всей этой красотой сделать.

Ее распущенные волосы, мягкими кудряшками доходят до талии и почти прикрывают ямки Венеры.

Надо бы отвернуться и обнаружить свое присутствие, но я, кажется, даже не моргаю, чтобы не упустить ни единого движения.

Вроде не сопливый пацан, но абсолютно теряю дар речи от такого вида. Эрекция рвет брюки.

Чем я заслужил это наказание? Или награду?

Боюсь пошевелиться, чтобы не спугнуть дивную птицу. Даже мысли сажу на цепь и запрещаю им разбегаться в разные стороны.

Она роскошна и кроме: “Моя, моя, моя”, в голове больше ничего и не варится.

Взмах ее волос и неожиданное “охренеть” я выдыхаю, кажется, вслух. Потому что она резко оборачивается, будто меня услышав.

На долю секунды между нами воцаряется тишина. Она замирает, и только музыка все также продолжает орать в наушниках.

Марта не визжит, не убегает.

Она с королевской гордостью, ровной спиной и ужасом в глазах идет в мою сторону.

Я уже готов принять ее в свои объятия, но она неожиданно обламывает меня, сворачивая к кухонному островку. Сметает со стола прихватки и пытается ими прикрыть все свои прелести.

Но становится только еще горячее.

Марта, кажется, это понимает сама. Потому что ее щеки вспыхивают еще ярче.

Неожиданно вспоминаю, что спасать людей в беде вроде как мой профиль. Решаю ей помочь.

Сам себе обламываю самое роскошное зрелище, которое только видел в своей жизни, и не глядя, одним резким движением, срываю с крючка на стене передник.

Верхние завязки порвались и свисают уставшими лохмотьями. Марте все время приходится придерживать верх, потому что ее пышная грудь так и норовит выпрыгнуть.

А еще отражение в