Хирургия чувств - Елена Рус

Она говорила тихо, но каждое слово било точно в цель.

— И я думаю, что ваша клиника, просто более красивая версия этого. Блестящие фасады, личные менеджеры, вертолёты на крыше… Но суть та же! Деньги решают, кто живёт, а кто умирает?!

Я не стал спорить.

Потому что, где-то внутри да. Были такие решения. Такие расчёты. Такие звонки, после которых я шёл в кабинет и смотрел в окно, не видя ничего.

— И вы приехали, чтобы убедиться, что я очередной хищник в костюме? — спросил я её.

— Нет! — сказала она.

— Я приехала, чтобы понять, а есть ли ещё те, кто помнит?

Она снова посмотрела на меня.

— Кто помнит, как в первый раз держал в руках стетоскоп. Как впервые услышал сердце. Как впервые понял, ты можешь изменить чью-то судьбу. Не за процент, не за премию, а просто… потому что ты врач!?

Я закрыл глаза, а потом открыв, посмотрел ей прямо в глаза.

— Я помню! Первый раз в районной больнице. Ночь. Ребёнок поступил с острым аппендицитом. Врачей не хватало, некому было оперировать и было слишком рискованно. А я… я просто не мог смотреть, как он стонет. Сделал всё сам. Тряслись руки. Боялся. Но сделал.

— И он выжил? — спросила она.

— Да!

Я усмехнулся, но голос дрогнул.

— Я тогда понял, что хочу быть врачом, а не бизнесменом!

— А потом? Потом, что случилось? — снова спросила она и её взгляд стал опять серьезным.

Я смотрел на нее и понимал, сейчас она задела моё прошлое, о котором я не хотел вспоминать и где я потерял самого близкого человека, из-за той системы, которую я хотел переделать, поэтому и ответил ей:

— Потом я открыл клиники! Чтобы больше таких детей получили помощь. Чтобы не было очередей, не было нехватки оборудования. Я хотел сделать систему, где каждый сможет получить лечение!?

— Но система стала важнее человека? — тихо сказала она.

— Да! — признал я.

— Я начал думать о масштабах. О прибыли. О репутации. А потом…

Она подошла ближе. Всего на шаг.

— Но тем не менее, вы сейчас здесь?! — сказала она и обвела рукой операционную.

— Конечно вы заботитесь о своей репутации, но вы стоите у этой койки. Вы боитесь!

— Да! Я боюсь! — ответил я честно ей.

— Значит, вы ещё не потеряны?! — сказала она.

Я посмотрел на неё и вдруг почувствовал, как что-то внутри, давно замёрзшее, закрытое, оцепеневшее оттаивает.

Она отошла, снова подошла к пациенту.

— Я останусь! — сказала она.

— Пока пациент не очнётся? Все манипуляции проведены. Николаю Ивановичу я всё объяснила.

— А потом? — спросил я её, сам не зная зачем.

— А потом посмотрим? И может, вы наконец вспомните, как быть не просто владельцем клиники… — ответила она.

— А кем?

— Врачом и человеком! — прошептала она.

И в этот момент монитор издал звук.

Глава 6 Лана

После проверки анализов в лаборатории на хромогранин А и серотонин, пациенту я сделала повторное УЗИ с допплером. А также проконсультировалась с реаниматологом и эндокринологом клиники.

Было решено не оперировать его повторно, так как у пациента было стабильно тяжёлое состояние и нужно было только время, чтобы он пришел в себя.

Я стояла в реанимационной, погружённая в ритм дыхания мужчины, в мерное мигание мониторов и биение чужого сердца, которое сейчас было важнее всего на свете. В эти мгновения мир сужался до размеров реанимационной палаты, а всё остальное, мои страхи, сомнения, прошлое, отступало, теряло значение.

Когда вошёл Шахов, я едва уловила движение за спиной. Мысли были здесь, у койки, где каждая секунда могла стать решающей. Я поправила датчик, проверила капельницу, лишь потом медленно повернулась.

Его взгляд… В нём было что-то непривычное. Не властность, не холодный расчёт, скорее растерянность. Словно он сам не понимал, зачем пришёл. Словно что-то внутри него боролось с привычным образом владельца клиник, человека, привыкшего всё контролировать.

— Вы верите в чудеса? — спросил он меня тихо.

Я задумалась. Чудо? Нет, я не верила в чудеса. Я верила в упорство. В то, что даже когда шансы один на сто, можно сражаться. Потому что за этим "одним" стоит чья-то жизнь? Чья-то надежда?

— Я верю в то, что можно бороться?! — ответила я.

Шахов настаивал, спрашивал про шансы, про вероятность. А я смотрела на него и понимала, он ищет оправдание. Оправдание тому, что система, которую он построил, иногда оказывается сильнее человека.

— А если чудо случится? — не унимался он.

— Тогда я скажу спасибо моему упрямству. И вам, что вы не вмешивались!? — ответила я, и в этот момент осознала, это не вызов. Это правда.

Он усмехнулся. В его голосе больше не было раздражения, только почти незаметная улыбка. И я вдруг увидела не владельца сети клиник, не человека, привыкшего всё держать под контролем, а… врача. Такого же, как я.

Когда он признался, что боится, внутри что-то дрогнуло. Страх это честно. Страх значит, что он ещё чувствует. Что он ещё не превратился в часть той системы, против которой я боролась и борюсь.

— Значит, вы ещё не потеряны?! — сказала я, и сама удивилась, насколько искренне это прозвучало.

Я вернулась к пациенту, проверила показатели. Всё стабильно. Пока стабильно. Но я знала, самое сложное может быть впереди.

— Я останусь?! — произнесла я, скорее для себя, чем для него.

— Пока пациент не очнётся?! Все манипуляции проведены. Николаю Ивановичу я всё объяснила.

Он спросил, что будет потом. Я не знала. Правда, не знала. Но в этот момент мне было важно одно, чтобы этот человек выжил. Чтобы ещё один раз медицина доказала, она не бизнес и не конвейер для душ. Она спасение.

— А потом посмотрим?! — ответила я.

— И может, вы наконец вспомните, как быть не просто владельцем клиники…

— А кем? — его голос дрогнул.

— Врачом и человеком! — прошептала я.

И в этот момент монитор издал звук.

Мы резко повернулись к экрану. Показатели начали меняться. Пульс участился, дыхание стало глубже. Я схватила стетоскоп, приложила к груди пациента. Сердце билось ровно, уверенно.

— Он приходит в себя. — сказала я, не веря собственным словам и посмотрела на Шахова.

Он подошёл ближе, замер рядом. В его глазах читалось то же волнение, что и у меня. Мы стояли вдвоём, наблюдая, как жизнь медленно, но верно возвращается к этому человеку.

Возможно это было чудом, но я скептик, поэтому больше для меня это было упорством и борьбой.

И где-то в глубине души я поняла, возможно, не всё потеряно. Ни для него. Ни для медицины.

И