Бывший. Его брат. И я - Tommy Glub

Программу «забыть последние три года», пожалуйста. Программу «стереть память и начать заново». Программу «вернуть себя ту, что была до него».

— Что-нибудь расслабляющее, — говорю я вслух, и голос звучит почти нормально. Почти. — На пару часов.

Она кивает, выдает мне пушистый халат — белый, невесомый, пахнущий свежестью и лавандой, — полотенце и ключ от шкафчика. Металл холодит ладонь.

Хаммам.

Горячий пар обволакивает кожу мгновенно, жадно, как объятие, по которому скучал. Проникает в легкие — первый вдох обжигает, второй уже мягче, третий — как шелк. Тело расслабляется против воли, мышцы сдаются одна за другой, и я чувствую, как что-то внутри — какой-то узел, стянутый до предела — начинает медленно распускаться.

Я лежу на теплом мраморе. Камень гладкий, нагретый. Он принимает мое тело, поддерживает, держит. Смотрю в потолок, где клубится белесая дымка, закручивается спиралями, исчезает и появляется снова. Как мысли. Как воспоминания. Как все то, от чего я пытаюсь сбежать.

Три года.

Мысль приходит сама, непрошеная, пробивается сквозь пар и тишину.

Три года ты строила жизнь вокруг него. Подстраивалась — как вода, что принимает форму сосуда. Уступала — в мелочах сначала, потом в важном. Становилась меньше — чтобы он казался больше. Сжималась, скукоживалась, пряталась в тень.

Закрываю глаза. Веки горят — от пара или от того, что за ними.

Вспоминаю, как отказалась от поездки в Барселону с подругами — потому что Игорь не любил, когда я уезжала без него. «Я буду скучать», — говорил он, и это звучало очень ласково и трогательно. А было — клеткой. Как перестала ходить на танцы — потому что ему не нравился мой партнер. «Он на тебя так смотрит…», — говорил Игорь, и в его голосе слышалась ревность. Я думала — это забота. Это был контроль. Как научилась готовить его любимые блюда — пасту с морепродуктами, стейки средней прожарки, тирамису — и разлюбила свои. Я даже не помню теперь, что любила я. Что-то острое? Что-то сладкое? Кем я была до него?

Как стала удобной?

Удобной, как домашние тапочки. Как любимый диван. Как что-то, что всегда рядом и никогда не возражает.

Пар щиплет глаза. Или это снова слезы — горячие, злые, рвущиеся наружу?

«Хватит, — говорю я себе. Мысленно. Твердо. Почти вслух. — Хватит растворяться в ком-то. Хватит быть отражением. Хватит существовать только в чужом свете.»

Сажусь. Голова кружится от жара, капли стекают по спине, по рукам, по лицу — не разберешь уже, пот это, конденсат или слезы. Пар клубится вокруг, и я чувствую себя в коконе — теплом, безопасном, только моем. Здесь нет никого. И это тоже хорошо.

С сегодняшнего дня — буду жить только для себя.

После бассейн.

Вода прохладная после хаммама — почти холодная, шоковая. Я вздрагиваю, погружаясь, и воздух выходит из легких коротким вскриком. Кожа покрывается мурашками, сердце замирает на мгновение, а потом — потом начинает биться быстрее, живее, яростнее.

Отталкиваюсь от бортика. Тело вспоминает движения само — руки загребают воду, ноги работают ритмично, голова уходит под поверхность и выныривает, уходит и выныривает.

Вода пахнет хлоркой.

С каждым гребком что-то отпускает внутри. Какой-то узел, какой-то зажим, какой-то страх, который сидел так глубоко, что я уже не замечала его.

Игорь не умел плавать. Точнее — не любил воду, потому что «выглядел в ней нелепо». Его волосы — тщательно уложенные, залитые гелем — мокли и обвисали, и он ненавидел это. И я перестала ходить в бассейн. Зачем, если не с кем? Зачем делать что-то одной, если можно... не делать?

А теперь — плыву. Одна. И мне хорошо.

Вода несет меня, держит, обнимает со всех сторон. Она не спрашивает, почему я плачу. Она не ждет объяснений. Она просто — есть. Поддерживает и готова смыть твои слезы…

«Тебе не нужен кто-то, чтобы делать то, что ты любишь, — думаю я, переворачиваясь на спину. Потолок плывет надо мной. Вода затекает в уши, и мир становится глухим, мягким, безопасным. — Ты никогда не нуждалась. Ты просто... забыла.»

Лежу так — раскинув руки, глядя в потолок, чувствуя, как вода держит меня на поверхности. Держит. Не отпускает.

И впервые за двое суток я чувствую что-то, похожее на покой. Хрупкий, тонкий, готовый разбиться от неосторожного слова — но настоящее.

После на массаж.

Руки массажистки — сильные, уверенные, теплые — находят узлы раньше, чем я успеваю о них сказать. Она надавливает — и боль вспыхивает, острая, пронзительная, а потом отступает, сменяясь волной облегчения. Я почти мурлычу от удовольствия, утыкаясь лицом в мягкое отверстие массажного стола.

— Много напряжения, — говорит она, ее голос звучит откуда-то сверху, из другого мира. — Особенно здесь, в плечах. И здесь, между лопатками. Сидячая работа? Стресс?

— Можно и так сказать.

Можно сказать «предательство». Можно сказать «три года вранья». Можно сказать «рыжая бухгалтерша с идеальным маникюром». Но «стресс» — короче.

Она хмыкает понимающе — так, будто слышала эту историю сотню раз, и еще сотню услышит — и продолжает работать. Ее пальцы находят точку под лопаткой, надавливают, и я чувствую, как что-то внутри — что-то, что я держала слишком долго — начинает отпускать.

Закрываю глаза.

Встретить Новый год без предателя. Мысль неожиданно кажется не горькой, а... правильной? Как решение уравнения. Как ответ на вопрос, который боялась задать. Встретить Новый год без того, кто тебе врал. Без лживых улыбок и фальшивых «люблю». Без необходимости притворяться, что все хорошо, когда внутри все разваливается…

Это ведь не плохо.

Это, может быть, даже... хорошо?

Массажистка переходит к пояснице, и я чувствую, как тело становится мягким, податливым, моим. Не напряженным в ожидании критики. Не сжатым в готовности обороняться…

Я теперь одна. Потому что так решила. Не потому что ушла, поджав хвост. Не потому что тебя выгнали. Потому что выбрала себя. Впервые за три года — выбрала себя.

— Перевернитесь, пожалуйста, — просит массажистка.

Переворачиваюсь. Тело слушается неохотно, расслабленное до предела. Она накрывает лицо теплым полотенцем, и темнота становится бархатной, уютной, доброй. Пахнет лавандой и чем-то древесным — можжевельником, может быть, или кедром.

Сегодня сделаю все для себя. Красивое платье — для себя. Шампанское — для себя. Новый год — тоже для себя. Не для кого-то. Не ради кого-то. Для той женщины, которую я слишком долго игнорировала.

И впервые эта мысль не причиняет боли.

Возвращаюсь в номер, когда за окном уже темнеет.

Горы тонут в синих сумерках — глубоких, густых, как чернила. На склонах зажигаются фонари, один за другим,