Пленница аскадцев. Цена свободы - Алена Бондар

только он фокусирует на мне пьяный взгляд, мутный и злой, собираю его одежду и вручаю ему в руки. Девушки тоже просыпаются, кто с визгом, кто с сонным смешком, и торопливо прикрываются тем, что находят под рукой. В избе пахнет элем, потом и вчерашним безрассудством.

— Ты что, совсем уже бессмертный⁈ — наезжает он.

— Тебя отец ждёт, — скалюсь в ответ. — Вообще-то собрание уже началось.

Брат нехотя начинает, не спеша, одеваться, явно надеясь, что я сейчас передумаю и отстану. Но я никуда не ухожу, стою и смотрю, пока он ворчит себе под нос.

— И вообще-то я не твой тралл, чтобы тебя будить, — показываю взглядом, как далеко он может засунуть своё недовольство.

И, не дожидаясь его, выхожу из избы. Мороз тут же кусает лицо, дыхание вырывается облачками пара. А он показывается через пару минут, уже одетый.

Сразу щурит глаза от солнца и спрашивает:

— А может, вначале похмелимся?

И такая надежда в его голосе мелькает, почти детская, что я с удовольствием обламываю его.

— Вон снег, — киваю, показывая, что опохмела тут много.

И он, поняв, что времени в обрез, зло выдыхает, натирает лицо снегом до покраснения и мы идём в общий дом на собрание.

— Что? — спрашивает брат, когда ловит мой недовольный взгляд. — Ты что, обиделся, что вчерашняя светловолосая пошла ко мне? — усмехается он, явно нарочно.

— Да плевать мне на ту светловолосую. У меня есть женщина мечты, — отвечаю как есть, не сводя взгляда с дверей общего дома. — Которую я рано или поздно заполучу, — с воодушевлением заканчиваю.

— Ага, — хмыкает брат. — Ты не забывай, что вместе с ней ты получишь смертный приговор. Тебе отрубят голову в лучшем случае, а в худшем сделают кровавого орла.

На это ответить нечего. Он прав.

Но я не могу на неё не смотреть и не хотеть забрать себе. И когда мы возвращаемся на собрание, взгляд сам собой устремляется к молодой жене конунга.

Она, как молодая орлица, красива, упряма, с гордо поднятой головой. А он — как медведь на склоне лет, тяжёлый, суровый и грубый, будто высеченный из камня.

Зачем она ему? Он же даже оценить её по достоинству не может. Возраст не позволит.

— Не пялься так, — бросает нервно Касар. — Я отсюда хочу уйти живым, — добавляет тише, чтобы не привлекать к нам внимание.

А мой взгляд против воли кружит: от неё — по залу и опять к ней, будто тянет обратно силой, сильнее здравого смысла.

— Просто прошло три зимы с последней нашей встречи. И скажу честно, — тяжело вздыхаю, — за это время она похорошела.

— А ты поглупел, — хмыкает брат.

И в этот момент к нам подходит отец, и я увожу взгляд, чтобы он не заметил моих гляделок, не увидел того, что слишком легко может обернуться бедой.

— Опять нажрался, как будто тебе сам Один наливал, — возмущённо произносит он, смотря в упор на брата, так, что вокруг будто становится тише.

А тот не юноша, чтобы взгляд прятать, смотрит в глаза родителю упрямо и вызывающе, с той самой искрой, которая всегда доводила отца до бешенства. Но это не спасает его от ворчания отца, тяжёлого и давящего, как каменная плита.

А потом он произносит фразу, которая заставляет нас с братом напрячься. Не крик, не угроза — хуже. Слишком спокойный тон.

— Я скоро начну, а вы смотрите не облажайтесь, — строго произносит он и отворачивается, будто решение уже принято и обсуждению не подлежит.

А мы с братом синхронно сжимаем в руках медальоны, висящие на шеях. Холодный металл впивается в ладони, знакомо и тревожно, напоминая о том, что просто так отец ничего не говорит.

Что он задумал?

Переглядываемся с братом, коротко, молча, и в этом взгляде больше вопросов, чем слов. А отец тем временем привлекает внимание конунга, и гул в зале постепенно стихает.

— Мой конунг, у меня есть предложение, как можно выяснить, кто наш враг, — неожиданно для всех произносит отец, когда конунг даёт ему слово.

— Ты, ярл Свард, славишься своим умом, поэтому мы с удовольствием тебя выслушаем, — произносит конунг Сигмар.

А отец обводит взглядом всех ярлов, подходя к очагу. Он идёт медленно, размеренно, будто даёт каждому время приготовиться к тому, что сейчас прозвучит. Огонь отражается в его глазах, делая взгляд ещё жёстче.

— Что-то отец слишком напряжён, — шепчет мне на ухо, склонившись, брат.

И я не могу с ним не согласиться. Тема сборов важная, но ранее мой ярл так не нервничал. Обычно он держится увереннее, хладнокровнее. Но моё внимание всё равно рассеивается.

Я смотрю то на отца, то на неё. На ту, что демонстративно отворачивается каждый раз, когда наши взгляды встречаются, будто бросает мне немой вызов.

Я ухмыляюсь и не расстраиваюсь.

«Ничего, я заставлю тебя смотреть мне в глаза, когда-нибудь», — мысленно обращаюсь к жене конунга, чувствуя, как внутри поднимается упрямое, опасное желание.

— Если многоуважаемый ярл Брон, сын Гуннара, говорит о том, что враг не человек, то я ему верю, — раскатисто начинает отец. — Я вам скажу больше… — выверенная пауза, во время которой в зале слышно лишь потрескивание дров. — Ходят слухи, что за горами на западе небо стало чёрным. Но это лишь слухи.

При этом он ходит перед костром и заглядывает будто невзначай в глаза слушающих его ярлов. Двигается медленно, размеренно, словно высчитывает шаги. Пламя облизывает края очага, бросая отблески на его лицо, и от этого взгляд кажется ещё тяжелее.

Кто-то хмыкает, кто-то отводит глаза, а кто-то, наоборот, проникается его словами и слушает внимательно, не перебивая. Что-что, а рассказывать отец умеет — он умеет держать паузу, умеет заставить ждать.

— Я тебя уважаю, ярл Свард, — с почтением говорит Скель, но в голосе уже слышится раздражение. — Но можно уже к сути твоего предложения, а то сказок нам уже ярл Брон рассказал.

Отец смотрит на него хищно, словно на добычу, но на лице не дрогнул ни один мускул. Ни гнева, ни обиды — только холодная уверенность. И в этом он тоже хорош: умеет не показывать, когда его задели.

— Если коротко, единственный, кто может подтвердить или опровергнуть слухи о том, что враг является не человеком, — это тот, кто обладает магией,