Фрейлина поневоле - Алексей Сергеевич Фирсов

Сердце предательски забилось где-то в горле. Все мои знания о Екатерине Великой сводились к школьной программе и паре исторических сериалов. Умная, безжалостная, любвеобильная, великий политик. Женщина, свергнувшая собственного мужа ради трона. Провести ее будет сложнее, чем перепуганного лекаря или суеверную служанку.

К нам навстречу вышел статный камергер с золотым ключом на голубой ленте.

— Княжна Анна Александровна, — он учтиво поклонился, но в его глазах читалось нескрываемое удивление. — Ее Императорское Величество ожидает вас.

Он махнул рукой, и гренадеры бесшумно распахнули тяжелые створки дверей.

Я отпустила руку Прасковьи, перехватила поудобнее трость. Глубокий вдох, от которого треснуло затянутое кружево на груди. Выдох.

«Ну что, Алиса. Покажи им, как играют девочки из двадцать первого века», — мысленно подбодрила я себя и, высоко подняв голову, шагнула в залитый светом кабинет.

глава четвертая

Глава 4. Аудиенция. Игра в шахматы с Императрицей

Личный кабинет Государыни разительно отличался от помпезных, слепящих золотом коридоров Зимнего дворца. Здесь царила атмосфера деловой, сосредоточенной тишины. Воздух пах не приторными французскими духами, а дорогим табаком, сургучом, свежей типографской краской и… крепким кофе. Этот до боли знакомый, терпкий аромат из прошлой жизни едва не вышиб у меня слезу умиления.

Комната была просторной, со стенами, обитыми темным деревом и зеленым шелком. Вдоль них высились книжные шкафы, забитые фолиантами. Никаких легкомысленных амуров и фривольных картин — только карты, глобусы и строгие портреты.

В центре кабинета, за массивным письменным столом, заваленным бумагами, сидела женщина.

Екатерина Великая.

Мое сердце пропустило мучительный удар, а ладони, сжимающие набалдашник трости, мгновенно вспотели. В учебниках истории и на парадных портретах ее часто изображали холодной, монументальной богиней в короне. В реальности же передо мной сидела полная, статная дама средних лет в довольно простом (по меркам двора, разумеется) утреннем платье из фиолетовой тафты. На ее волосах не было сложной башни из локонов, лишь аккуратная напудренная прическа, прикрытая изящным кружевным чепцом.

Но стоило ей поднять от бумаг голову, как всякая иллюзия простоты испарилась. Ее глаза — пронзительно-синие, цепкие, умные — просвечивали насквозь. В этом взгляде была такая колоссальная, тяжелая власть, что мне на секунду захотелось сжаться в комок и спрятаться за широкую спину гвардейца. Это был взгляд генерального директора огромной корпорации под названием «Российская Империя». И сейчас этот директор оценивал свою воскресшую подчиненную.

У ног Императрицы лениво подняла голову изящная левретка, но, не издав ни звука, снова уткнулась носом в лапы.

— Ваше Императорское Величество, — я сделала глубокий вдох, подавляя дрожь в коленях, и начала медленно, плавно опускаться в глубокий придворный реверанс.

Корсет безжалостно впился в ребра, прострелив болью позвоночник. Трость скользнула по паркету, но я удержала равновесие, склонив голову так низко, что напудренные локоны коснулись шеи. Я замерла, не смея выпрямиться без разрешения.

Тишина в кабинете стала осязаемой. Только мерно тикали напольные часы в углу да шуршало перо — Государыня невозмутимо дописывала какую-то фразу. Каждая секунда в этой неудобной позе казалась вечностью. Мои бедра начали мелко дрожать от напряжения.

— Встань, Аннушка. Подойди ближе, — наконец раздался глубокий, с легкой, едва уловимой хрипотцой голос. В нем слышался мягкий немецкий акцент, который она так и не смогла изжить до конца.

Я с облегчением выпрямилась, опираясь на трость, и сделала несколько шагов к столу.

Екатерина отложила перо, изящным жестом открыла золотую табакерку, усыпанную бриллиантами, и, взяв щепотку нюхательного табака, вдохнула. Затем она скрестила пухлые руки на столешнице и впилась в меня взглядом.

— Доктора клялись мне, что ты не переживешь эту ночь, — медленно, словно пробуя слова на вкус, произнесла Императрица. — Твой пульс угасал, а жар сжигал тебя изнутри. Я уже приказала заказать заупокойную службу. И что же я вижу? Ты бледна, как полотно, но в глазах твоих больше жизни, чем у половины моего двора.

Она не спрашивала. Она провоцировала. Ждала моей реакции.

Прежняя Анна, вероятно, упала бы в обморок от благоговения или разрыдалась бы, благодаря за молитвы. Но я была Алисой. Девушкой, которой не раз приходилось защищать свои проекты перед суровыми инвесторами. Главное правило таких переговоров — не суетиться, говорить по существу и вызывать интерес.

— Видимо, Господь решил, что я еще не до конца послужила вашему величию, Государыня, — спокойно ответила я, глядя ей в лицо. Не в глаза — это было бы дерзостью, — а на переносицу, создавая иллюзию прямого, но почтительного контакта. — Смерть стояла у моего изголовья, это правда. Но я не пошла за ней.

Екатерина чуть приподняла красиво изогнутую бровь.

— Смелые речи для девочки, которая еще вчера бредила. Карл Богданович доложил мне, что лихорадка забрала твою память. Это так?

Вот он, тонкий лед.

— Мой разум словно разбитое зеркало, Ваше Величество, — я позволила легкой горечи проскользнуть в голос. — Я помню вас. Помню свое имя. Но лица многих придворных, события последних месяцев, пустые светские беседы… всё это смыло болезнью. Я чувствую себя так, словно родилась заново только сегодня утром.

— Родилась заново… — задумчиво эхом отозвалась Императрица. Она взяла со стола небольшую серебряную лупу и начала крутить ее в пальцах. — Быть может, это и к лучшему. Дворцовые сплетни — не та наука, которую стоит хранить в голове. Однако, амнезия — вещь опасная, Анна. Вокруг много стервятников, которые захотят воспользоваться твоей слабостью. Вчера они делили твои платья, а сегодня будут улыбаться тебе в лицо.

Она намекала на отравление? Или на дворцовые интриги в целом? Я сделала мысленную пометку: быть предельно осторожной с едой и питьем.

— Пусть улыбаются, Государыня, — я позволила себе легкую, холодную полуулыбку. — Улыбка — прекрасное оружие. Но теперь я знаю ему цену. Тот, кто побывал за чертой, перестает бояться теней.

Екатерина замерла. Серебряная лупа в ее руках перестала вращаться. Она смотрела на меня так, словно видела впервые. И в каком-то смысле так оно и было. Вместо наивной, послушной фрейлины, умеющей лишь вышивать гладью и хихикать на балах, перед ней стояла женщина с холодным рассудком и внутренней опорой.

— Подойди сюда, — приказала она более резким тоном.

Я подчинилась, обогнув край стола. Государыня протянула руку и крепко, совсем не по-женски, схватила меня за подбородок, поворачивая мое лицо к свету из окна. Ее пальцы пахли табаком и чернилами. Она изучала мое