Фрейлина поневоле - Алексей Сергеевич Фирсов

— Болезнь стерла с тебя детскую припухлость, Одоевская, — удовлетворенно хмыкнула Императрица, отпуская мой подбородок. — Ты стала другой. Красота твоя теперь не сладкая, а… острая. Как клинок. Мне это нравится. При дворе слишком много сахарных кукол и слишком мало острых умов.

Она откинулась на спинку кресла, ее лицо смягчилось, вернув себе образ великодушной матушки-императрицы.

— Отдыхай, Аннушка. Набирайся сил. Через три дня я даю большой бал в честь приезда австрийского посланника. Я хочу видеть тебя там. В самом лучшем наряде. Пусть весь двор видит, что моя любимая фрейлина жива и здорова. Это собьет с толку многих… недоброжелателей.

— Для меня будет честью присутствовать, Ваше Величество, — я снова сделала реверанс, на этот раз чуть менее глубокий, но не менее изящный.

— И еще одно, — голос Екатерины настиг меня, когда я уже разворачивалась к дверям. — Раз уж твоя память чиста, как белый лист, тебе понадобится помощь, чтобы заново выучить фигуры на этой шахматной доске. Я пришлю к тебе человека. Он напомнит тебе, кто есть кто при моем дворе. И кого стоит опасаться.

— Благодарю за вашу милость, Государыня.

Когда тяжелые створки дверей закрылись за моей спиной, отсекая меня от личных покоев Императрицы, я привалилась плечом к прохладной мраморной стене. Колени затряслись так сильно, что мне пришлось обеими руками опереться на трость.

Выдох. Я справилась. Я не просто не прокололась, я сумела ее заинтересовать. Величайшая женщина эпохи увидела во мне потенциал.

— Ваше Сиятельство, вам дурно? — тут же подскочила верная Прасковья, с тревогой заглядывая мне в лицо.

— Все прекрасно, Прасковья, — я перевела дыхание и выпрямилась, чувствуя, как адреналин медленно отступает, уступая место звенящему чувству победы. — Императрица была ко мне благосклонна. Идем в наши покои.

Мы медленно двинулись в обратный путь по бесконечным коридорам Зимнего дворца. Я была так погружена в свои мысли, анализируя каждое слово Екатерины и гадая, кого именно она собирается ко мне приставить, что совершенно перестала смотреть по сторонам.

Мой взгляд был устремлен на носки собственных туфелек, скользящих по паркету. В голове роились планы: нужно срочно проверить все свои вещи, выяснить, кто мог желать смерти Анне, и понять, какие политические течения сейчас бурлят во дворце.

Именно поэтому я не заметила высокую, затянутую в темный мундир фигуру, которая стремительно вывернула из-за угла боковой галереи.

Столкновение было неизбежным.

Я врезалась во что-то твердое, как гранитная скала. Моя трость с лязгом покатилась по паркету. Я бы неминуемо рухнула на спину, запутавшись в собственных тяжелых юбках, если бы сильные мужские руки не сомкнулись на моей талии, рывком удерживая меня в вертикальном положении.

— Дьявол! — раздался над моей головой низкий, рычащий мужской голос. — Осторожнее, сударыня, вы же так и шею свернуть недолго…

Голос осекся. Мужские руки, закованные в белоснежные перчатки, замерли на моей талии (и я почувствовала их жар даже сквозь слои шелка и жесткий корсет).

Я вскинула голову, готовясь разразиться гневной тирадой за испорченную прическу, но слова застряли у меня в горле.

Передо мной стоял мужчина, от которого исходила почти физически ощутимая волна опасности и силы. Высокий, широкоплечий, брюнет. Его лицо было хищным, аристократичным, с резкими скулами и жесткой линией губ. Но больше всего поражали глаза — пронзительно-серые, холодные, как сталь клинка. И сейчас в этих глазах плескался нескрываемый шок.

Он смотрел на меня так, словно перед ним предстал выходец с того света.

— Княжна Одоевская? — выдохнул он, и его пальцы на моей талии сжались чуть крепче. — Живая?

Его взгляд быстро скользнул по моему лицу, задержался на пухлых губах, спустился к глубокому вырезу платья и снова вернулся к глазам. И в этот момент его шок сменился чем-то другим. Взгляд потемнел, стал оценивающим, острым и до дрожи проницательным. Словно он мгновенно считал, что перед ним стоит не та кроткая девочка, которую он знал раньше.

Я поняла, что все еще нахожусь в его объятиях, непозволительно близко, прижатая грудью к его мундиру, от которого пахло морозом, дорогой кожей и терпким парфюмом.

— Отпустите меня, сударь, — ледяным тоном произнесла я, хотя внутри все внезапно вспыхнуло от этого близости. — Или в ваши обязанности входит калечить дам в коридорах дворца?

Мужчина усмехнулся. Хищно, уголком губ. Он медленно, словно нехотя, разжал руки и сделал шаг назад, плавно подхватывая с пола мою трость и протягивая ее мне.

— Прошу простить мою неуклюжесть, Ваше Сиятельство, — его голос стал бархатным, но в нем отчетливо слышалась насмешка. — Просто не каждый день встречаешь призраков, которые так язвительно разговаривают. Я — граф Куракин. И, кажется, Государыня прислала меня именно за вами.

глава пятая

Глава 5. Искры на мраморе и опасный провожатый

Мужчина усмехнулся. Хищно, лишь одним уголком губ. Он медленно, словно нехотя, разжал руки и сделал шаг назад, плавно подхватывая с пола мою трость и протягивая ее мне.

— Прошу простить мою неуклюжесть, Ваше Сиятельство, — его голос стал бархатным, глубоким, но в нем отчетливо слышалась скрытая насмешка. — Просто не каждый день встречаешь призраков, которые так язвительно разговаривают. Я — граф Александр Куракин. И, кажется, Государыня прислала меня именно за вами.

Куракин. Моя новая память, таинственным образом подкидывающая мне нужные факты, тут же услужливо выдала справку: человек исключительного ума, безграничного влияния и весьма опасной репутации. Один из самых доверенных людей Екатерины, ее глаза и уши там, куда не проникает свет парадных люстр.

Я выхватила трость из его затянутых в белую кожу пальцев, стараясь не коснуться его руки. От него пахло морозным ветром, дорогой оружейной смазкой и каким-то терпким, почти хищным парфюмом, от которого у меня по спине пробежали мурашки.

— Вы, должно быть, ошиблись, граф, — я вздернула подбородок, выдерживая его тяжелый, пронизывающий взгляд. — Государыня обещала прислать мне наставника, а не палача, сбивающего дам с ног в коридорах.

Брови Куракина удивленно поползли вверх. В его темно-серых глазах, холодных, как петербургский лед, мелькнула искра неподдельного интереса. Он скрестил руки на груди, обтянутой безупречно сшитым темно-зеленым мундиром, и склонил голову набок, изучая меня с откровенностью, граничащей с дерзостью.

— Палача? Какое интересное сравнение, Анна Александровна. Прежняя княжна Одоевская при виде меня обычно скромно опускала ресницы и краснела, не смея вымолвить и слова. А вы… вы смотрите так, будто готовы проткнуть меня этой