Свобода без корсета - Людмила Вовченко

неприличного, — сказала Маргарита. — Просто они похожи на людей, а не на мебель в чехле. — Газеты были другого мнения. — Газеты часто другого мнения. Им за это платят. Она провела пальцем по снимку, не касаясь бумаги, словно боялась смазать чужую смелость. — Интересно, они понимали, что делают? — Кто? — Эти женщины. Портниха. Те, кто решился выйти. Клэр пожала плечами. — Может, да. Может, нет. История часто начинается с того, что кто-то просто устал терпеть. Маргарита усмехнулась. — Прекрасная эпитафия моей карьере. — «Она просто устала терпеть»? — Именно. Домой она вернулась далеко за полночь. Квартира Маргариты находилась в старом доме недалеко от Люксембургского сада. Высокие окна, лепнина, паркет ёлочкой, узкий балкон с коваными перилами, на котором в горшках росли розмарин, лаванда и упрямый базилик, отказывавшийся умирать из чистого уважения к её характеру. Квартира была красивая, дорогая и слишком тихая. В прихожей пахло её духами, сухими травами и бумагой. На консоли лежали ключи, несколько приглашений, перчатки, забытые ещё зимой, и открытка от матери из Ниццы: «Ты опять работаешь слишком много. Позвони». Маргарита посмотрела на неё, вздохнула и перевернула открытку лицом вниз. Не сегодня. Семья у неё была, но как будто пунктиром. Мать жила у моря, лечила нервы, выращивала лимоны и каждые две недели пыталась познакомить дочь с «очень приличным мужчиной». Отец умер давно, оставив Маргарите наследственную привычку не ныть и подбородок, который упрямо поднимался при любой опасности. Мужчины в её жизни появлялись, восхищались, пытались сначала приручить, потом выдержать, потом объяснить ей, что «женщина должна быть мягче», и исчезали. Маргарита не держала. Она вообще плохо держала людей, которым нужна была версия её попроще. В спальне она сняла жакет, украшения, туфли. Ступни заныли так, будто каждый каблук писал отдельную жалобу. Она прошла в ванную, умылась, посмотрела на себя в зеркало. Косметика немного стёрлась. Под глазами легла тень. Волосы выбились из узла. Лицо усталое, но глаза всё ещё живые, колкие. — Ну что, Лакруа, — сказала она своему отражению. — Сегодня ты опять доказала, что ад можно организовать красиво. Отражение не возразило. Она могла бы лечь спать. Должна была. Завтра с утра снова встречи, отчёты, звонки, правки, люди. Вместо этого Маргарита взяла книгу Клэр, бокал воды и пошла в кабинет. Домашний кабинет был её настоящей берлогой. Не той стерильной, что на работе, а живой. Книжные полки до потолка. Стол у окна. Настольная лампа с зелёным абажуром. На стене — старые модные гравюры рядом с современными фотографиями показов. На кресле — брошенный кашемировый плед. На подоконнике — чашка с засохшей мятой, которую она забыла выбросить три дня назад. За окном дождь тихо стучал по стеклу. Париж постепенно затихал. Где-то внизу проехала машина, шины прошуршали по мокрой улице. Потом снова стало тихо. Маргарита села за стол, открыла книгу на главе о Лоншане. Она читала медленно, хотя глаза слипались. Газетные вырезки. Возмущённые комментарии. Оскорбления. Рисунки. Рассуждения о морали, приличии, женской скромности, падении вкуса. Всё это из-за платьев, которые по нынешним меркам выглядели почти целомудренно. Она опёрлась подбородком на ладонь. — Бедные мои, — пробормотала она. — Вас даже раздеть толком не успели, а уже осудили. На соседней странице была фотография корсета. Маргарита поморщилась. — Орудие пытки с кружевом. Как по-французски. Она перевернула страницу. Потом ещё одну. Там говорилось о портнихах, которые пытались изменить силуэт. О клиентках, которые боялись, но всё равно примеряли. О мужчинах, считавших, что знают, как должна выглядеть приличная женщина. О женщинах, которые сами охраняли свои клетки, потому что привыкли считать прутья украшением. Маргарита читала и чувствовала, как мысли начинают путаться. Усталость накатывала тяжёлой волной. Лампа расплывалась мягким зелёным пятном. Буквы на странице становились то чёткими, то мутными. Дождь за окном шуршал ровно, убаюкивающе. Где-то в квартире тихо щёлкнула батарея. Она хотела встать. Правда хотела. Но тело решило, что хозяйка слишком долго игнорировала его профсоюз. Маргарита положила голову на согнутую руку, всё ещё глядя на старую фотографию трёх женщин на ипподроме. Ткани. Шляпы. Вызов. Чужой век, чужая смелость. Последняя мысль была почти смешной: «Я бы им нормальный крой сделала. И бельё. Господи, сначала бельё…» Дождь стучал. Лампа светила. Париж за окном дышал своим старым, глубоким дыханием. А потом всё исчезло. Сначала пропал шум дождя. Потом тяжесть стола под рукой. Потом запах её квартиры — кофе, бумаги, лаванды, городской ночи. На их месте появился другой запах. Чужой. Плотный. Сладковато-пыльный. Воск. Сухие травы. Старое дерево. Холодная зола. Чистое бельё, просушенное не машиной, а воздухом. И что-то ещё — слабый аромат розовой воды, словно кто-то пытался сделать утро красивым без согласия самого утра. Маргарита открыла глаза. Потолок был не её. Она моргнула. Потолок всё равно остался чужим. Белый, высокий, с тонкой лепниной по краям. Не тот белый ровный потолок её спальни, а старый, чуть неровный, с микротрещинками, в которых залегали тени. Над ней висел не современный светильник, а бронзовая люстра с матовыми стеклянными плафонами, похожими на перевёрнутые цветы. Маргарита лежала на спине под тяжёлым одеялом. Слишком тяжёлым. Не её одеялом. Под головой — высокая подушка в хрустящей наволочке. Ткань пахла крахмалом и лавандой. Простыня была прохладной, плотной, немного шершавой. Где-то рядом тихо тикали часы. Не электронно, не незаметно, а отчётливо, механически: тик-так, тик-так, тик-так. Она медленно повернула голову. Комната была залита сероватым утренним светом. У окна висели длинные кремовые занавески, тяжёлые, с вышитым узором по краю. Сквозь щель между ними просачивался бледный рассвет. У стены стоял туалетный столик с овальным зеркалом, серебряной щёткой, флаконами, фарфоровой чашей. Рядом — ширма с расписными птицами. Дальше — тёмный шкаф, резной, массивный, такой, каким можно было не только хранить платья, но и придавить семейную тайну. На кресле лежало платье. Не платье. Сооружение. Бледно-голубая ткань, кружево, ленты, какие-то складки, рукава, корсаж, нижние слои. Рядом на маленьком стуле белела гора белья, от вида которой у Маргариты пересохло во рту. Она медленно села. Голова тут же закружилась. — Так, — сказала она хрипло. Голос был её. Почти. Моложе. Выше. Мягче. Но интонация, к счастью, осталась достаточно раздражённой, чтобы не потерять связь с личностью. Маргарита подняла руки. Руки были не совсем её. Тоньше. Кожа светлее. Пальцы длинные, но без привычного маникюра цвета тёмной вишни. На запястье — тонкая синяя жилка. На ладони — крошечный след от укола иглой. Она замерла. Потом очень медленно