Свобода без корсета - Людмила Вовченко

откинула одеяло. На ней была длинная белая ночная сорочка с кружевом у ворота. Маргарита смотрела на неё несколько секунд. Потом сказала: — Нет. Комната промолчала. — Нет, — повторила она уже строже. — Вот этого мы делать не будем. За дверью послышались шаги. Лёгкие. Быстрые. Потом стук. — Мадемуазель Маргарита? Вы проснулись? Маргарита застыла. Мадемуазель? Дверь открылась, не дожидаясь ответа. В комнату вошла молодая женщина в тёмном простом платье и белом переднике. Волосы убраны, лицо свежее, круглое, глаза карие и живые. В руках она несла кувшин с водой. Увидев Маргариту сидящей на кровати, женщина облегчённо улыбнулась. — Слава Богу. Камилла всю ночь переживала, что вы опять упали в обморок от усталости. Я говорила: нельзя столько работать, нельзя! А она говорит: «Ты нашу Маргариту знаешь? Ей скажи нельзя — она ещё и назло сделает». Маргарита смотрела на неё. Очень внимательно. Так смотрят на человека, который либо объяснит происходящее, либо станет первой жертвой утра. — Где я? — спросила она. Женщина моргнула. — Как где? У себя дома, мадемуазель. Маргарита медленно вдохнула. Воздух вошёл в грудь, но почему-то не до конца. Тело было слабым, непривычным, чужим. Где-то в животе шевельнулся холодный страх. Она повернулась к окну. За занавесками слышался не шум современного Парижа. Не гул машин. Не далёкая сирена. Не лифт. Не соседский душ. А цокот копыт. Колёса по мостовой. Чей-то голос снизу. Птицы. И далёкий, тонкий звон колокола. Маргарита сжала пальцами край простыни. — Который час? — спросила она. — Почти семь, мадемуазель. — Год. Женщина замерла с кувшином в руках. — Что? Маргарита повернулась к ней. — Какой сейчас год? Молодая женщина побледнела. — Мадемуазель… может, мне позвать Камиллу? — Год. В голосе прозвучало то самое, от чего в XXI веке ассистенты начинали искать документы быстрее эволюции. Женщина сглотнула. — Тысяча девятьсот восьмой, мадемуазель. Маргарита закрыла глаза. В комнате тикали часы. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Она открыла глаза снова. На стуле лежали панталоны с кружевами. У окна белело утро чужого века. А где-то внутри, под первым настоящим ужасом, уже поднималась злая, совершенно неуместная мысль: «Я же говорила, сначала бельё».

Глава 1.

Глава 1

Чужое утро Маргарита Лакруа всегда считала, что паника — это роскошь для людей с лишним временем. У неё лишнего времени никогда не было. Даже сейчас, сидя в чужой кровати, в чужой ночной сорочке, посреди чужой комнаты, в чужом веке, она сначала не закричала. Не упала в обморок. Не начала хвататься за сердце и звать маму, психиатра или службу поддержки реальности. Она просто смотрела на молодую женщину с кувшином в руках и пыталась понять, какая именно часть происходящего первой заслуживает увольнения. Женщина стояла у двери и бледнела с такой скоростью, будто это она только что узнала, что на дворе тысяча девятьсот восьмой год. Кувшин в её руках чуть дрожал. Вода внутри тихо плескалась о фарфоровые стенки. — Мадемуазель? — осторожно позвала она. — Вам дурно? Маргарита медленно вдохнула. Воздух был холоднее, чем в её квартире. Не неприятно холодный, а утренний, сыроватый, ещё не прогретый. В нём пахло воском, старым деревом, лавандой, крахмальным бельём, пылью в тяжёлых шторах и чем-то едва уловимо дымным, словно где-то внизу недавно растапливали печь или камин. Не было запаха кофе-машины. Не было кондиционера. Не было электрического гула дома. Не было города XXI века. Только тиканье часов. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Маргарита повернула голову к окну. Кремовые занавески дрогнули от слабого сквозняка. За стеклом утро было жемчужно-серым. Где-то совсем близко скрипнуло колесо, потом раздался отчётливый цокот копыт по мостовой. Чужой мужской голос что-то крикнул на французском, не современном, быстром, уличном, но всё равно понятном. Следом звякнула упряжь. Она зажмурилась. Открыла глаза. Комната никуда не исчезла. — Прекрасно, — сказала она тихо. — Значит, галлюцинация настойчивая. — Что, мадемуазель? — Ничего. Маргарита машинально хотела откинуть одеяло резким движением, но ткань оказалась тяжёлой, плотной, с запахом сухого солнца и шкафа. Одеяло упало на колени медленно, как театральный занавес. Под ним белела ночная сорочка — длинная, закрытая, с мелким кружевом у воротника и манжет. Она была мягкой, но совершенно чужой. Ткань касалась щиколоток, запястий, шеи, напоминая о себе каждым складчатым сантиметром. Маргарита посмотрела на свои руки. Тонкие. Молодые. Слишком гладкие. Кожа почти прозрачная на запястьях. Ногти короткие, чистые, без покрытия. На среднем пальце правой руки — маленький твёрдый мозольный след, знакомый любой портнихе, которая часто держала иглу. Подушечки пальцев чувствительные, чуть исколотые. Это не было её тело. И в то же время оно слушалось. Она сжала кулак. Разжала. Провела пальцами по простыне. Лен оказался плотным, немного шероховатым, выстиранным так старательно, что от него шёл сухой запах чистоты. Сон? Сон не давал такой фактуры. Сон обычно не умел так оскорбительно пахнуть крахмалом. — Как вас зовут? — спросила Маргарита. Девушка с кувшином растерянно моргнула. — Меня? — Нет, бронзовую люстру. Конечно, вас. Та окончательно побледнела. — Луиза, мадемуазель. Вы… вы меня не узнаёте? Маргарита чуть прищурилась. Луиза. В голове что-то болезненно дёрнулось. Не воспоминание. Скорее вспышка ощущения: быстрые шаги по коридору, смех внизу на кухне, девичьи руки, ловко застёгивающие пуговицы, запах мыла, фраза «Луиза, не забудь про ленты», сказанная чужим, но почему-то знакомым голосом. Маргарита осторожно коснулась виска. Голова болела. Не сильно, но глубоко, будто внутри черепа кто-то переставлял мебель и не озаботился разрешением хозяйки. — Узнаю, — сказала она после паузы. Луиза выдохнула. — Слава Богу. Я уж подумала… — Лучше пока не думайте. Сегодня это явно вредно. Девушка не поняла, но послушно кивнула. Маргарита спустила ноги с кровати. Пол оказался холодным. Очень холодным. Ступни коснулись гладких деревянных досок, и по телу пробежала дрожь. Никакого тёплого пола. Никаких мягких домашних тапочек рядом. У кровати стояли изящные туфельки с невысоким каблуком и пара белых чулок, аккуратно сложенных так, будто их готовили не надевать, а приносить в жертву. Комната плыла перед глазами. Маргарита ухватилась за край матраса и застыла, пережидая слабость. Тело было молодым, но истощённым. Не больным в обычном смысле — скорее переутомлённым, недокормленным, выжатым долгими часами работы, тревоги и плохого сна. Где-то в груди сидела остаточная теснота, словно это тело слишком часто проводило дни в корсете и уже привыкло дышать осторожно. Маргарита медленно выпрямилась. — Зеркало, — сказала она. —