В погоне за лунной альфой - Инесс Эшборн

class="p1">Она перекрестилась по старой человеческой привычке, которую подцепила в первом городе побега. Помогало редко, но иногда — когда страх становился слишком густым — она хваталась за любые обереги.

В 6:47 дверь звякнула.

Он вошёл не один.

Следом за Тэхёном в кафе скользнула девушка — маленькая, гибкая, с короткими пепельными волосами и внимательными глазами, которые осмотрели помещение за секунду: окна, пути отхода, стойку, руки Сольми. Свои руки девушка держала в карманах куртки, но Сольми знала — под тканью прячутся когти. Оборотень. Свой. Или чужой — пока непонятно.

— Не пугайся, — сказал Тэхён, перехватив её взгляд. — Это Мина. Моя правая рука. И она не враг.

— Я сама решу, кто мне враг, — ответила Сольми, не двинувшись с места. Ладонь легла на край стойки — туда, где под деревом был спрятан нож.

Мина улыбнулась — открыто, почти по-детски, но в уголках её глаз застыло что-то жёсткое. Такие улыбки бывают у зверей, которые слишком долго выживали в стае и помнят цену доверия.

— Тэхён говорил, что ты красивая. Не договаривал, — сказала она, садясь на табурет. — Тесто у тебя пахнет так, что хочется плакать. Дашь кусочек?

Это было неожиданно. Сольми замешкалась на секунду, потом отрезала край свежего хлеба — тот самый, с ночной фиалкой — и протянула на тарелке. Мина взяла, понюхала, и её глаза вдруг стали влажными. Она откусила маленький кусочек. Прожевала. Сглотнула.

— Мамин рецепт, — сказала она не вопросом, а утверждением. — Моя мама добавляла полынь. А твоя — фиалку. Разные горы, одна боль.

Сольми почувствовала, как что-то тёплое разливается в груди — назло страху, назло привычке осторожничать. Она посмотрела на Тэхёна. Тот стоял у окна, не мешая, не вмешиваясь, просто наблюдая — и в его взгляде было столько терпеливой нежности, что у неё перехватило дыхание.

— Ладно, — сказала Сольми, голосом чуть хриплым от бессонницы и слёз. — Садитесь оба. Расскажете, что вам нужно на самом деле. И если я услышу хоть одну ложь, вы оба вылетите вон быстрее, чем чайка ныряет за рыбой. Поняли?

Мина кивнула, дожёвывая хлеб. Тэхён медленно улыбнулся — той улыбкой, от которой у Сольми подкашивались колени.

— Понял, пекарь, — сказал он.

И сел напротив. Напротив неё, напротив судьбы, напротив всего, что она так долго прятала за слоёным тестом и утренним паром. Дверь за его спиной закрылась. Море шумело. А где-то в городе, поднимаясь из подземелий, клан Пэк затачивал когти.

— Рассказывайте, — сказала Сольми, скрещивая руки на груди. Спина прямая, подбородок вздёрнут — поза, которая когда-то принадлежала дочери альфы, а теперь стала броней сироты. — Только сразу предупреждаю: я выросла в стае. Я учую ложь быстрее, чем сгоревшее масло.

Тэхён сел напротив, Мина заняла место у стены — тактически грамотно, чтобы видеть и дверь, и окно, и руки Сольми. Девушка-оборотень жевала хлеб мелкими, почти птичьими движениями, но её глаза не отдыхали ни секунды. Такая могла быть снайпером. Или убийцей. Или тем и другим одновременно.

— Три года назад, — начал Тэхён тихо, водя пальцем по краю пустой чашки, — после смерти твоего отца, клан Пэк не просто захватил власть. Он уничтожил всё, что помнило старую кровь. Старейшин — в землю. Щенков — в приюты чужих стай, чтобы выросли без памяти. Твоё имя было проклято на всех волчьих сходах от Чеджудо до Инчхона. «Дочь предателя», — говорили они. «Дочь труса, который бежал, когда стая горела».

Сольми вздрогнула, но не перебила. Пальцы под столом сжались в кулак до хруста.

— Но не все поверили, — продолжил он. — Твой отец был не предателем. Его убили, потому что он отказался отдать клану Пэк лунный камень — артефакт, который веками хранила ваша семья. Без него клан Пэк не может завершить ритуал единения и стать единственной правящей силой среди волков юга.

— Я не знаю никакого камня, — резко сказала Сольми. — Отец никогда мне о нём не говорил.

— А он бы и не говорил, — вмешалась Мина, откладывая корку хлеба. Её голос был низким для такой хрупкой внешности — контрабас в теле скрипки. — Такие вещи не доверяют даже крови. Их доверяют только земле. Или огню. Я слышала, что камень был запечатан в твоей матери. В её теле. Как ножны для меча.

В кафе стало тихо. Так тихо, что Сольми услышала, как песок скребётся о порог — ветер с моря нёс его крупинки, словно считал секунды.

— Моя мать сгорела, — выдавила Сольми. Её голос треснул посередине слова. — Если камень был в ней, он тоже сгорел.

— Лунный камень нельзя сжечь, — сказал Тэхён мягко. — Он может только перейти. В того, кто был рядом в момент смерти. В того, кто держал умирающего за руку. В того, кто оплакивал его так сильно, что горе стало нести пепел в лёгких.

Сольми отвернулась к окну. За стеклом море блестело чешуёй расплавленного серебра. Она помнила ту ночь. Помнила, как вбежала в горящий дом, как мать лежала на полу, придавленная балкой, а отец уже был мёртв — она видела его тело по пути, но не остановилась. Мать сказала всего три слова: «Беги. Живи. Помни». И сунула ей в руку что-то маленькое и холодное. Сольми тогда не посмотрела — лишь сжала сильнее кулак и побежала. А когда оказалась в лесу, за три километра от пожарища, разжала ладонь. Там ничего не было. Ничего, кроме собственной крови — она так сильно сжала пальцы, что когти проткнули кожу.

— Я думала, это был просто пепел, — прошептала она. — Или мой страх. Или галлюцинация.

— Это был камень, — сказал Тэхён. — Он вошёл в тебя через кровь. Через рану. Через желание жить. Ты носишь его в себе три года, сама не зная.

Сольми подняла руку. Посмотрела на ладонь — там, где остались бледные шрамы от тех когтей. Они никогда не заживали до конца. Кожа была тоньше, чем на другой руке, и в глубине, если прищуриться, мерцала что-то — крошечная искра, которую она принимала за игру света.

— Охотники клана Пэк ищут не тебя, — добавила Мина. — Они ищут камень. А ты — просто контейнер. Носитель. Как только они его достанут — а они достанут, если найдут — ты станешь им не нужна. И они не оставят свидетеля.

Где-то в районе солнечного сплетения у Сольми разлился холод. Очень медленный, как яд. Или как правда, которую она три года прятала от себя как будто в слоях дрожжевого теста.

— Почему ты помогаешь мне? — спросила она, глядя на Тэхёна. — Ты говоришь, что клялся моему отцу. Но клятвы — это