В погоне за лунной альфой - Инесс Эшборн

Тэхён замер. Медленно, очень медленно, он расстегнул верхние пуговицы рубашки. На его груди — чуть ниже ключицы, там, где сердце бьётся громче всего — горела метка. Клеймо. Стая Пэк выжигала такие на спинах своих рабов, но эта была другой — глубокой, синей, светящейся внутренним светом, как лунная дорожка на воде.

— Твой отец спас мне жизнь. Я дал ему слово, что никогда не сниму это клеймо, пока ты жива. Оно причиняет боль каждую ночь, — сказал он спокойно, будто речь шла о погоде. — Но это моя плата. За то, что я не пришёл раньше. За то, что был слишком слаб, чтобы защитить его. За то, что ты три года бежала одна, а я искал тебя по крупицам — город за городом, запах за запахом.

Сольми смотрела на клеймо. Оно пульсировало — в такт его сердцу, в такт её собственному. Ей показалось, что кафе качнулось, а море вздохнуло.

Она встала из-за стола. Подошла к витрине, где под стеклом лежали ещё тёплые круассаны — золотистые, хрустящие, такие обычные и такие невозможные в этом разговоре о крови, клятвах и лунных камнях.

— Я ничего не умею, — сказала она в стекло, не оборачиваясь. — Я даже камень свой найти не могу. Что вы хотите от меня? Чтобы я испекла пирог и закормила клан Пэк до смерти?

Мина тихо хмыкнула. Тэхён встал, подошёл к ней со спины — не касаясь, но так близко, что запах кедра и дождя обнял её со всех сторон.

— Мы хотим, чтобы ты перестала прятаться, — сказал он ей в затылок. — Мы хотим, чтобы ты научилась быть не только пекарем. И мы хотим показать тебе тех, кто тоже ждёт. Тех, кто помнит твоего отца и готов сражаться.

— Кто — «мы»? — Сольми резко обернулась. Они стояли лицом к лицу — слишком близко для чужих, слишком далеко для своих.

— Те, кто не сдался клану Пэк. Остатки старых стай. Волки без территории, без альф, без будущего. Около сорока человек. Они прячутся в горах за Пусаном. Они голодны. Они напуганы. — Тэхён выдержал её взгляд. — И они хотят есть. Твоя выпечка, Сольми. Они хотят почувствовать вкус дома, который потеряли.

Мина подошла с другой стороны, встала рядом с Тэхёном — маленькая, дерзкая, с глазами-льдинками.

— Твой дар — не в когтях, — сказала она тихо. — Твой дар — в муке. Ты можешь накормить стаю. А сытая стая — сильная стая. Сильная стая — та, которую не убить голодом и холодом. Начни с этого. А остальное придёт.

Сольми переводила взгляд с одного на другую. Солнце уже поднялось выше, заливая кафе золотом. Пахло кофе, корицей и чем-то новым — надеждой. Противной, липкой, опасной надеждой, от которой бросало в дрожь.

— Сорок человек, — медленно повторила она. — Я не накормлю сорок человек. У меня одна печь. И две руки.

— У тебя будет больше рук, — сказал Тэхён. — Если ты согласишься. Мы построим новую печь. Принесём муку. Научим тебя не бояться утра. И однажды — не завтра, не через месяц, но однажды — ты сможешь выйти на улицу и сказать: «Я — Хан Сольми, дочь альфы. И это моя стая».

Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Искала ложь. Искала лазейку. Искала причину сказать «нет» и захлопнуть дверь перед этим опасным счастьем.

Не нашла.

— Ладно, — сказала она хрипло. — Но сначала — завтрак. Вы оба голодные, я чую за версту. Садитесь. Будете есть булочки с солёной карамелью и слушать, как я ставлю условия.

Мина просияла — впервые по-настоящему, без защиты. Тэхён улыбнулся своей медленной, опасной улыбкой и сел за столик у окна — тот самый, откуда было видно море.

А на пороге, свернувшись клубочком на половичке, улёгся серебристый кот. Он пришёл снова. И снова от него не пахло ничем. Сольми решила пока не обращать на это внимания. В конце концов, в её жизни и без того завелось слишком много странных существ.

Глава 4

Солнце только начинало золотить воду у горизонта, а Сольми уже стояла у печи. Она не спала всю ночь — не из-за страха, нет. Страх стал её постоянным спутником за эти три года, она научилась засыпать с ним в обнимку, как с плюшевым мишкой. Сегодня мешала не тревога. Сегодня мешало другое.

Она вспоминала клеймо на груди Тэхёна.

Синее, светящееся, пульсирующее в такт сердцу. Она никогда не видела ничего подобного. В стае отца клеймо использовали только для преступников — выжигали на спине, чтобы каждый знал: этот волк нарушил закон. Но Тэхён носил своё клеймо на груди — там, где сердце. Добровольно. Ради клятвы. Ради неё.

«Идиот», — подумала Сольми, отмеряя муку для утренней партии круассанов. «Красивый, сильный, верный идиот. Такие умирают первыми».

Она замесила тесто жестче обычного — руки работали с яростью, которую она не могла выплеснуть иначе. В три часа ночи она уже испекла первый противень булочек с корицей. В четыре — слойки с яблоком. В пять — хлеб с оливками и розмарином, который пах так, что даже мёртвый бы проснулся. К шести её маленькая печь гудела, как растревоженный улей, а на стойке выросла целая гора выпечки.

Запах поплыл по набережной. Чайки взбесились. Сосед-рыбак, старик Ким, высунулся из своего сарайчика и закричал:

— Сольми-я! Ты всю улицу с ума сводишь! Что за праздник?

— День рождения у меня, — крикнула она в ответ. Враньё. Но объяснять, что она кормит сорок оборотней в горах, было глупо.

Старик засмеялся, помахал рукой и ушёл чинить сети.

Солнце поднялось выше.

В 6:47 дверь звякнула.

Тэхён вошёл один. Без Мины, без свиты, без охраны — в лёгкой серой футболке и выцветших джинсах, с тёмными кругами под глазами и чашкой кофе из соседней забегаловки в руке. Сольми нахмурилась.

— Ты посмел прийти сюда со своим кофе?

— Твоё кафе открывается в семь, — ответил он спокойно, делая глоток из картонной кружки. — А я не мог ждать. Твой кофе — лучший в городе. Но ждать до семи я тоже не могу.

Он поставил свою картонную кружку на стойку. Сольми молча взяла её, вылила остатки в раковину. Сполоснула и поставила перед ним новую — керамическую, ручной работы, ту, которую берегла для особенных гостей.

— Садись, — сказала она. — И не приноси больше этот мусор в моё кафе.

Тэхён улыбнулся — той улыбкой, от которой у неё подкашивались колени. Сел за тот же столик у окна. На