Жена Фараона, которую должны казнить - Маргарита Фуаро

Сену дёрнулся. Мышцы на руках напряглись, пальцы скрючились. Судорога прошла короткой волной — и отпустила.

— У него такое уже было? — спросила я.

Сат-Исет всхлипнула.

— После смерти брата. Ночами. Иногда он кричит, иногда будто не слышит нас.

— Сколько дней?

Она посмотрела на врача.

Тот молчал.

— Сколько? — повторила я.

— Семь, — прошептала она. — Нет… восемь. С того утра.

С того утра, когда умер Иари.

Я прижала влажную ткань к губам Сену, не давая ему пить, только смачивая.

— Что ему давали?

— Отвары Сехметары, молоко с мёдом, дым очищения…

— Я спрашиваю не молитвы. Что он ел? Пил? Его рвало? Был понос? Судороги были до смерти Иари?

Люди вокруг смотрели на меня как на сумасшедшую.

Слишком много прямых вопросов. Слишком мало почтения к богам.

Старый врач процедил:

— Царевич страдает от тени скорби. Его Ка потрясено.

— Его тело тоже потрясено, — сказала я. — И тело сейчас умрёт первым.

Сену вдруг глубоко, болезненно вдохнул.

Раз.

Ещё раз.

Потом закашлялся — мокро, тяжело, но уже иначе. Воздух пошёл лучше. Синева у губ начала отступать. Он всё ещё горел, всё ещё был слаб, но грудь поднималась ровнее.

Я не сразу поняла, что сама не дышу.

— Вот так, — прошептала я. — Хорошо. Умница. Ещё. Дыши.

Мальчик смотрел на меня огромными тёмными глазами. В них было столько страха, что он казался совсем крошечным. Не наследником. Не солнечной кровью. Просто ребёнком.

— Ты… — губы его дрогнули. — Ты злая?

У меня сжалось горло.

В комнате кто-то тихо ахнул.

Я знала, что он видит. Лицо Неферет-Айи. Женщины, которой его пугали. Женщины, которую обвиняли в смерти его брата.

— Нет, — сказала я. — Сейчас нет.

Почему «сейчас»? Глупость. Надо было сказать просто «нет». Но я не знала, кем была Неферет-Айя. Не знала, что она делала, кого ранила, кому лгала.

Я могла отвечать только за себя.

Сену моргнул. Потом слабые пальцы сжали моё запястье.

Там, где остался красный след от верёвки.

— Больно? — прошептал он.

Я замерла.

— Уже нет.

Он закрыл глаза.

Сат-Исет тихо заплакала. Без голоса, только плечи задрожали. Меру отвернулась, быстро вытирая лицо рукавом.

Старый врач шагнул ближе, но уже не так уверенно.

— Дай мне осмотреть его.

— Осмотрите, — сказала я. — Только без дыма. И не вливайте ничего, пока он не придёт в себя окончательно.

— Ты забываешься, женщина.

Я устало подняла глаза.

— Я отлично помню, что утром меня должны утопить. Это помогает сосредоточиться.

Кто-то резко втянул воздух.

Раэм наконец вошёл в комнату.

Все склонились. Даже Сат-Исет попыталась опуститься на колени, не выпуская сына фараона из рук, но я удержала её за плечо.

— Не двигайтесь. Пусть лежит спокойно.

Это было сказано кормилице, но прозвучало как приказ при фараоне.

Я поняла это на секунду позже.

Кахем напрягся. Меру побелела.

Раэм остановился рядом.

Так близко я видела его впервые. Не как золотую фигуру на троне, а как мужчину. У него был усталый рот. Тень под глазами. И неподвижность не камня — человека, который слишком долго держал себя в руках.

Он смотрел на Сену.

Не касался.

Только смотрел.

— Он будет жить? — спросил он.

Я ненавидела этот вопрос. В любой реанимации, в любом мире.

— Сейчас — да.

— Сейчас?

— Я не знаю, что с ним. Приступ снялся, но причина осталась.

Старый врач возмущённо выпрямился:

— Владыка Двух Земель, эта женщина не имеет права…

Раэм поднял руку.

Врач замолчал.

Одним движением. Без крика.

Фараон перевёл взгляд на меня.

— Что ты сделала?

В его голосе не было благодарности.

Только холодная необходимость понять, почему мир повёл себя не так, как он решил.

— Убрала то, что мешало ему дышать. Повернула на бок. Не дала захлебнуться. Снизила панику вокруг. Пока всё.

— Пока?

— Если вы хотите, чтобы он пережил следующую ночь, мне нужно наблюдать за ним. Нужна чистая вода. Свежий воздух. Чистая ткань. Нельзя забивать комнату дымом. Нельзя толпиться вокруг постели. И мне нужно знать всё, что было с ним и с Иари до приступов.

На имени старшего сына в комнате будто погас свет.

Раэм изменился не лицом. Лицо осталось тем же.

Но воздух вокруг стал тяжелее.

— Не произноси его имя.

Я устала. Так сильно, что страх на миг отступил.

— Если болезнь Сену похожа на то, что было у Иари, мне придётся произносить его имя. И вам придётся слушать.

Кахем сделал шаг ко мне.

Раэм снова поднял руку.

Тишина стала почти болезненной.

Я вдруг поняла, что стою перед человеком, который меньше часа назад подтвердил мой смертный приговор. А теперь я говорю ему, что он должен делать.

Неферет-Айя, наверное, умела играть с этой границей.

Я — нет.

Я просто не могла смотреть, как умирает ребёнок.

Раэм посмотрел на моё запястье, где кожа была стёрта верёвкой. Потом на Сену, который дышал тише. Потом на чаши с дымящимся углём у стен.

— Все выйдут, — сказал он.

Старый врач резко вскинул голову.

— Владыка…

— Все, кроме Хепу-Сехмета, кормилицы, Кахема и неё.

«Её».

Даже имени для меня у него не было. Только обвинение в женском теле.

Люди начали выходить. Жрецы уходили неохотно. Один из них прошептал что-то о нечистоте, но под взглядом Кахема ускорился. Меру тоже попятилась к двери.

— Она останется, — сказала я.

Сама не поняла, зачем.

Меру застыла.

Раэм посмотрел на служанку, потом на меня.

— Зачем?

— Мне нужны руки, которые не спорят.

Меру так испугалась, будто я попросила её лечь на алтарь вместо меня.

Раэм чуть заметно кивнул.

Двери закрылись.

Комната стала больше. Тише. Дым медленно вытекал в окна, оставляя после себя горький запах.

Я осторожно уложила Сену на подушки. Сат-Исет села рядом, не сводя с него глаз. Хепу-Сехмет стоял напряжённый, униженный, злой. Кахем — у двери. Меру — у стены, готовая провалиться сквозь камень.

Раэм подошёл к постели.

Сену спал. Лоб блестел от пота, губы уже не были синими. Он выглядел таким маленьким среди золотых тканей, что у меня снова сжало горло.

— Владыка, — тихо сказала Сат-Исет, — он дышит.

Раэм не ответил.

Только его пальцы дрогнули, будто он хотел коснуться сына — и не