Жена Фараона, которую должны казнить - Маргарита Фуаро

Лагерь спал.

Но пустыня уже изменилась.

Ослицы не кричали. Это было плохо. Если бы шёл хищник, они бы почувствовали. Если бы шёл чужой караван, ветер принёс бы запах. А сейчас — тишина. Ровная, натянутая, неправильная.

Шесеп-Ша вышел из шатра.

Две тени отделились от камней почти сразу. Свои. Женщина с луком и старик с коротким копьём. Они не говорили. Только показали жестом на восток.

Там, между тёмными зубцами скал, двигалась точка.

Одна.

Всадник.

Не караван. Не заблудший торговец. Не гонец, который хочет, чтобы его увидели. Этот ехал медленно, выбирая камень за камнем, и всё равно держался так, будто знал дорогу.

Шесеп-Ша вернулся в шатёр.

Мальчик сидел там же.

Не плакал.

Только смотрел.

— Кто? — прошептал он.

— Пока никто.

— Если пока никто, значит потом кто-то.

Шесеп-Ша невольно усмехнулся.

— Ты слишком много слушаешь взрослых.

— Я слушаю песок.

— Тогда слушай ещё. Надевай накидку.

Ребёнок быстро поднялся. Неловко, сонно, но без капризов. Шесеп-Ша завернул его в тёмную ткань, спрятал волосы, завязал узел под подбородком.

Амулет снова выскользнул.

На миг внутренняя сторона ладьи повернулась к свету звёзд.

Имя блеснуло тонкой царапиной.

Шаи-Мену.

Судьба, которую сохранили.

Мальчик коснулся знаков пальцем.

— Можно я спрошу?

— Нет.

— Но я ещё не спросил.

— Ты хочешь спросить, почему меня так назвали.

Ребёнок вздохнул.

— Ты тоже слишком много слушаешь.

— Я старый. Мне можно.

— Ты не старый.

— В пустыне все старые, кто пережил три засухи и одну дворцовую женщину.

Мальчик нахмурился.

— Моя мама дворцовая женщина?

Шесеп-Ша затянул узел на накидке.

— Твоя мать — женщина, которая обманула воду.

Ребёнок подумал.

— Она сильная?

— Да.

— А она добрая?

Вот тут Шесеп-Ша задержался.

Ветер шевелил полог. Снаружи тихо собирали вещи. Люди Небет-Ша умели исчезать без приказов.

— Не всегда, — сказал он честно.

Мальчик посмотрел на него внимательно.

— А это плохо?

— Это живое.

Ребёнок, кажется, принял ответ.

Снаружи раздался короткий свист.

Всадник ближе.

Шесеп-Ша поднял мальчика на руки. Тот был лёгкий, слишком лёгкий, но тёплый. Живой. Уткнулся лицом ему в плечо, как делал только во сне или когда очень боялся.

— Шесеп?

— Что?

— Если мама придёт, а нас не будет?

— Она найдёт.

— Точно?

— Она уже один раз дошла до воды и вернулась.

Мальчик затих.

Шесеп-Ша вышел из шатра.

Лагерь почти исчез. Огонь засыпан. Следы затёрты. Козьи шкуры сняты, ослицы уведены за камни. На месте, где несколько минут назад жили люди, остались только холодные угли и песок.

Всадник остановился на дальнем гребне.

Теперь его было видно лучше.

Тёмный плащ. Лицо закрыто. На груди — маленькая круглая печать, которая блеснула в звёздном свете красным.

Шесеп-Ша прищурился.

Красный воск.

Бронзовый знак.

Не храм Раэна.

Военный двор.

Сехем-Ра.

Или тот, кто хотел, чтобы пустыня подумала о Сехеме.

Всадник поднял руку.

Не приветствие.

Знак.

На мгновение в воздухе будто вспыхнула тонкая синяя нить.

Мальчик дёрнулся в руках Шесеп-Ша.

— Он знает, — прошептал он.

— Молчи.

— Он сказал моё имя внутри.

Шесеп-Ша крепче прижал его к себе.

— Ты не ответил?

— Нет.

— И не отвечай.

Он повернулся к женщине с луком.

— В западный ход. Без огня. Без воды. Следы — камнем.

Она кивнула.

Старик с копьём уже уводил ослиц в расселину.

Всадник начал спускаться.

Не спешил.

Знал, что лагерь уйдёт.

Значит, приехал не забрать.

Проверить.

Найти след.

Убедиться, что ребёнок жив.

Шесеп-Ша почувствовал, как мальчик дрожит.

— Он плохой? — спросил ребёнок еле слышно.

— Он чужой.

— Это хуже?

— Иногда.

Они вошли в расселину между камнями. Там ветер был сильнее, и песок сразу начал лизать следы у ног. Красная Земля прятала своих, если её просили правильно.

Позади всадник достиг лагеря.

Шесеп-Ша не видел его лица, но услышал, как тот спешился. Как перевернул ногой засыпанный очаг. Как поднял что-то с земли.

Наверное, обломок детской игрушки.

Нет.

Шесеп-Ша проверил: лодочка была у мальчика под накидкой.

Хорошо.

— Шесеп, — прошептал ребёнок.

— Что теперь?

— А мама из дворца знает, что я живой?

Перед глазами старика мелькнуло лицо Неферет-Айи. Не такое, каким её, наверное, помнил дворец: красивое, холодное, опасное. А другое. Бледное после родов, с сухими губами, с глазами женщины, которая уже поняла, что ребёнка нужно отдать, если она хочет, чтобы он жил.

«Если однажды придёт женщина с моим лицом, — сказала она тогда, — не верь лицу. Верь тому, что она выберет ребёнка.»

Шесеп-Ша тогда решил, что кровь и боль свели её с ума.

Теперь уже не был уверен.

— Узнает, — сказал он мальчику.

— Когда?

— Когда песок приведёт.

Мальчик помолчал.

Потом сонно прошептал:

— Тогда я не буду говорить имя. Пусть она сама узнает.

Шесеп-Ша почти улыбнулся.

— Вот это правильно.

Они уходили глубже в камни.

Ночь прятала их. Песок закрывал следы. За спиной чужой всадник стоял у мёртвого очага и, возможно, уже понимал, что опоздал.

А далеко-далеко, за рекой, за белыми стенами дворца, женщина с лицом Неферет-Айи только начинала понимать: спасённый ею сын фараона был не последним ребёнком, которого у неё потребует правда.

Песок уже начал заметать следы, но в эту ночь пустыня впервые за много лет произнесла имя, которое дворец считал мёртвым.

Конец