Жена Фараона, которую должны казнить - Маргарита Фуаро

— Продолжай суд, — сказал он Иунаре. — Быстро.

Иунара кивнула Меху.

Писец вышел вперёд с дощечками в руках. Лицо бледное, пальцы в саже и чернилах, но голос, когда он начал, не дрожал.

— Записи имени Иари были повреждены после внесения в архив. Защитная формула была перерезана и направлена к стёртому имени Менхота. Запись имени Сену повреждена тем же способом. В шкафу первых лент найдено свидетельство живого рождения Шаи-Мену, ребёнка Неферет-Айи. Поле отца вырезано.

Толпа зашумела.

Птахор поднял руку.

— Писец читает повреждённые записи. Их нельзя считать чистыми.

Меху вдруг посмотрел на него.

Не испуганно.

Устало.

— Именно поэтому вы пытались их сжечь.

Шёпот стал громче.

Я почти улыбнулась.

Маленький Меху с обожжённой рукой сейчас стоял прямее многих воинов.

Иунара повернулась к Хенут.

— Великая жена.

Хенут вышла вперёд.

Белая. Холодная. Без украшений, кроме тонкого золота у горла. Она не смотрела на меня. Смотрела на воду.

— В ночь болезни Иари, — сказала она, — в Дом Наследников пришла чаша. Мне сказали, это защита от дурных снов и тени Неферет-Айи. Я позволила ей пройти.

Птахор резко произнёс:

— Тебя обманули горем.

Хенут повернулась к нему.

— Да. Но обманул меня храм.

Эти слова прошли по людям, как огонь по сухому тростнику.

Женщины Дома Лотоса подняли головы.

Служанки перестали прятать лица.

Хенут продолжила:

— Я хотела виновную. Мне было легче ненавидеть Неферет-Айю, чем признать, что мой дом открыл дверь чаше. Я свидетельствую: синяя лента была использована, чтобы направить подозрение на меня и на неё.

Она наконец посмотрела на меня.

Не мягко.

Не с раскаянием.

Но без прежней ненависти.

— Она не убивала Иари ядом.

Птахор шагнул вниз.

— Никто больше не говорит о яде. Мы говорим о имени. Её имя уже признало вину на первом весе Маат.

Иунара повернула перо в пальцах.

— Первый вес был проведён по неполному имени.

— Имя Неферет-Айи было полным.

— Нет, — сказала Иунара. — Её имя было нагружено чужой виной до суда. Я сама видела, как перо реагирует на привязанную вину, а не на поступок.

Птахор побледнел.

— Ты признаёшь, что суд Маат ошибся?

Иунара подняла подбородок.

— Я признаю, что суд Маат использовали.

Тишина.

Настоящая.

Даже вода перестала плескаться.

Птахор медленно улыбнулся.

— Тогда кто использовал? Назови.

Иунара не ответила сразу.

Потому что это и была пропасть.

Назвать Птахора — мало. Вода уже сказала: он не держит конец.

Раэм сделал знак.

Из-за колонн вывели Ремени.

Наставник шёл медленно. У его ног всё ещё тянулась чужая тень — тонкая, влажная, как пятно на камне. Люди шарахнулись от него.

Ремени остановился перед водой и поклонился не Птахору, не Раэму.

Лодочке Иари в моих руках.

— Я учил Иари видеть тень, — сказал он. — Я дал ему костяную рыбку. Я пошёл к Птахору, когда понял, что ребёнка зовут через уроки. Я испугался сказать фараону. Иари умер не от яда. Он умер, потому что взрослые использовали то, чему доверял ребёнок.

Раэм сжал пальцы.

Я видела, как каждое слово бьёт по нему.

Но он не остановил.

Птахор холодно спросил:

— Ты обвиняешь меня?

Ремени поднял глаза.

— Я обвиняю себя в том, что поверил вам.

— Это не одно и то же.

— Для Иари — одно.

Тень у его ног дрогнула.

На поверхности озера снова проступило отражение.

Сначала красный плащ.

Потом царская повязка старой женщины.

Сехем-Ра.

Тияра-Сетенет.

На этот раз толпа увидела ясно.

Шёпот стал громким.

— Ложь воды! — крикнул Птахор. — Пустынный песок осквернил озеро!

— Нет, — сказала Тияра.

Она вышла из тени у северной колонны.

Старая, прямая, с посохом в руке. Никто не видел, как она пришла. Может, она стояла здесь с самого начала. Может, дворец просто привык замечать её только тогда, когда она разрешала.

Раэм резко повернулся.

— Мать.

— Не сейчас, Хаир.

Имя прозвучало тихо, но все услышали.

Птахор сжал губы.

Тияра подошла к воде. Посох стукнул о камень.

— Я знала о Менхоте. Я знала, что его имя было утоплено старой властью. Я знала, что такие ритуалы запрещены не потому, что они невозможны, а потому что однажды уже спасали трон ценой ребёнка.

— Ты молчала, — сказал Раэм.

— Да.

— Когда умер Иари.

— Да.

— Когда Сену начал умирать.

На этот раз она закрыла глаза.

Совсем на миг.

— Да.

Это признание было страшнее любой защиты.

— Но я не приказывала убивать твоих сыновей, — сказала она. — Я охраняла гнилую стену, думая, что если её не трогать, дворец выстоит.

Она посмотрела на Птахора.

— А ты полез внутрь стены с ножом.

Птахор склонил голову.

— Царская мать говорит красиво. Но отражение показало и Сехема.

— Потому что Сехем хотел выгоды, — сказала я. — Это не значит, что он держал чашу.

— Он второй брат, — произнёс Птахор громче. — Ему выгодна смерть наследников.

Из толпы вышел Сехем-Ра.

Красный плащ, бронзовая застёжка, улыбка.

Только улыбка сегодня была тоньше.

— Как трогательно, Птахор. Ты наконец заметил моё существование не только тогда, когда нужно кого-то напугать.

Раэм посмотрел на брата.

— Ты пришёл сам?

— Конечно. Не позволю воде быть единственной, кто красиво на меня смотрит.

Кахем, вернувшийся со стороны дворца, вошёл на ступени быстро, почти бегом. У него был дым на одежде и кровь на рукаве.

— Сену жив, — сказал он сразу.

У меня подогнулись колени.

Раэм резко вдохнул.

— Дышит?

— Дышит. Хепу с ним. Но знак на запястье поднялся к плечу. Он сказал: «Нить ищет другого второго».

Сехем перестал улыбаться.

Вот теперь — совсем.

— Другого второго? — повторила я.

Птахор поднял руки.

— Видите? Время уходит. Место второго требует жертвы. Если женщина не войдёт глубже, ребёнок умрёт.

— Или второй брат, — тихо сказал Сехем.

Все посмотрели на него.

Он стоял очень спокойно.

Слишком спокойно.

— Вот почему отражение показало меня, — продолжил он. — Не потому, что я держал чашу. А потому что я тоже подхожу формуле. Второй сын царского дома. Второй мужчина у солнца.

Раэм шагнул к нему.

— Ты знал?

— Догадывался. После того как мой человек исчез, а мой знак оказался в пепле.

— И молчал?

Сехем усмехнулся.

— Семейная привычка.

Раэм ударил бы его, если бы между