Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман

зенита, разрывая тучи, пал Златой Дракон. Он казался выкованным из первозданного огня и чистого солнца, ослепляя своим величием. Два зверя сцепились в яростной схватке; небо разодралось по швам от их борьбы, брызжа искрами и громом.

А затем... ярость сменилась тишиной. Два начала — тьма и пламя — перестали терзать друг друга, переплетаясь в едином, неразрывном узоре. Они стали одним целым, могучим и незыблемым существом. И в тот же миг над головой Мойры пролился свет такой чистоты, что тени исчезли, а буря обернулась вечным покоем.»

— Что это значит… — глухо сказал Амлайб в пустоту. — Что ты хотела мне сказать, судьба? Почему не предупредила о замысле Свейна?

Ответа не было.

Он знал лишь одно: он не мог представить — не мог даже в самом мрачном кошмаре — что его дочь вырвут из замка, полного знатных гостей, вассалов и союзников.

И потому, сжимая кулаки, он повторил, уже как клятву:

— Я иду за тобой, Мойра.

А за окнами, над башнями замка, медленно поднималось холодное утреннее солнце.

Глава 2. Ставка короля — и… ошибка судьбы?

Мойра.

Я ушла в свои покои рано. Так было заведено и так следовало — молодой, незамужней леди не пристало долго задерживаться на пиру, каким бы пышным и радостным он ни был. Слуги зажгли свечи, помогли снять тяжёлое платье и тихо удалились, оставив меня одну среди теней и шорохов ночного замка.

Но сон не шёл.

Я лежала неподвижно, вглядываясь в густую темноту под бархатным балдахином, а мысли мои путались и рвались, словно тонкие нити в неумелых руках пряхи. В ночном безмолвии, ставшем вдруг невыносимо чутким, одно за другим всплывали эхо голосов минувшего дня.

Я слышала голоса послов — холодные, выверенные, точно удары чеканщика по металлу; в их поздравлениях сквозила расчётливая вежливость великих дворов. Сквозь них прорывалась грубоватая, пахнущая элем и сталью искренность отцовских вассалов, чьи клятвы были тяжелы и надежны, как гранит наших гор. Перед глазами мелькал смех подруг — яркий, летящий, но отравленный тонким, едва заметным жалом зависти. И над всем этим, подобно шелесту сухой листвы, вился вкрадчивый шёпот служанок; он казался мягким, как лебяжий пух, но за каждым словом пряталось неуемное, жадное любопытство тех, кто привык подсматривать за чужой судьбой сквозь замочную скважину.

И всё же сильнее всего звучал в голове другой голос. Тот, что я услышала утром, стоя в коридоре под дверью отцовского кабинета.

Так это был король Дании…

Я медленно повернулась на бок, сжав край покрывала. Что я знала о нём? Совсем немного — но и этого было достаточно, чтобы сердце сжималось. Говорили, что он суров, что море и кровь — его привычная стихия, что он взошёл на трон не молитвами, а силой и железом, свергнув родного отца.

А его брат…

Я зажмурилась.

Про брата же шептали иное, и в этих сумерках его имя ложилось на слух ледяным клеймом. Его поминали вполголоса, испуганно озираясь, будто этот человек обладал демоническим слухом и мог различить малейший вздох сквозь мили и крепостные стены.

О нём говорили как о звере в человечьем обличье: жесток без меры, безжалостен без причины. В его мире не существовало щита ни для нежных женщин, ни для невинных детей. Для него не было ни святости клятв, ни веса чести, ни милосердия к молящим — лишь голая, костлявая жажда добычи и бешеная, ничем не обузданная воля, сметающая всё на своем пути.

Особенно зловеще в ночной тишине оживали слухи о тех, кто попадал в его руки прежде. Шепотки служанок становились тонкими и колкими, точно уколы игл: говорили, что для пленниц его чертоги становились не домом, а склепом.

Рассказывали о дочерях знатных ярлов, чьи души выгорали дотла под его ледяным взором раньше, чем увядали их свадебные венки. О тех, кто замолкал навсегда, превращаясь в бесплотные тени, блуждающие по замку без права на стон или жалобу. В его покоях не слышали песен — только сухой шелест платьев и тяжёлые шаги хозяина, для которого женщина была лишь трофеем, вещью, которую ломают просто ради того, чтобы проверить её на прочность. От этих мыслей воздух под балдахином казался невидимой удавкой, и Мойра невольно прижала ладонь к горлу, словно уже чувствовала на нём холод этой железной удавки.

«Это лишь слухи», — сказала я себе. Но страх не слушал разума.

Я вспомнила взгляд рыжего короля в зале — тяжёлый, оценивающий, словно он видел во мне не девушку, а фигуру на доске, часть игры, правила которой мне неизвестны. И его голос… теперь я знала, где слышала его прежде.

Свеча у изголовья тихо треснула. Тень дрогнула на стене, и мне вдруг показалось, будто кто-то стоит в углу комнаты.

Я затаила дыхание.

— Это всего лишь ночь, — прошептала я себе. — И завтра всё будет по-прежнему.

Но почему-то в глубине души я уже знала: по-прежнему — не будет.

Я, должно быть, задремала — не глубоким сном, а той зыбкой дрёмой, где мысли ещё шевелятся, а тело уже тяжелеет. Потому я и не услышала, как открылась дверь. И не сразу поняла, что в комнате я больше не одна.

Сначала — тень. Затем чужое дыхание, слишком близкое.

Я успела приподняться на локтях, когда на мой рот легла ладонь — жёсткая, пахнущая кожей и железом. Крик умер во мне, не родившись.

— Тише, тише, леди, — прошептал голос над самым ухом. — Мы не причиним вам вреда.

Второй человек был у изножья кровати. Я почувствовала, как он схватил мои запястья и стал стягивать их грубой верёвкой. Сердце колотилось так, что, казалось, его услышит весь замок.

Я забилась. Резко, отчаянно. Ногами — в темноту, в воздух, во всё, до чего могла дотянуться. Что-то с грохотом опрокинулось — стул или скамья, — свеча задрожала, пламя метнулось.

— Проклятье… — процедил кто-то.

— Тише! — снова тот же шёпот, уже злее. — Сказано же — тише.

Я попыталась укусить руку, закрывающую мне рот. Попыталась вырваться, выгнуться, закричать — хоть как-нибудь.

И тогда последовал удар.

Не сильный — но точный. Перед глазами вспыхнул свет, белый и слепящий, словно молния ударила внутри головы. Комната качнулась, тени расплылись, звуки ушли куда-то далеко, будто под воду.

Последнее, что я услышала, было глухое:

— Быстро. Она готова.

А потом — ничего.

Не знаю, сколько прошло времени. Когда сознание вернулось, оно пришло не сразу, а медленно, как свет сквозь туман. Сначала — качка. Глухая, настойчивая, будто сам пол подо