Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман

Я открыла глаза.

Надо мной была низкая тьма. Потолок — грубые доски, почерневшие от воды и дыма. Я лежала на голом полу, холодном и липком, покрытом грязью и чем-то склизким. При каждом движении корабля щели между досками скрипели и стонали, словно жаловались на собственную судьбу.

Корабль…

Я прислушалась — плеск воды у борта, ритмичный скрип вёсел, приглушённые голоса сверху. Ошибки быть не могло.

Меня похитили. Меня везут.

Я попыталась пошевелиться — руки были связаны, верёвка впивалась в запястья. Ноги тоже. Во рту — привкус крови. Голова ныла, будто внутри неё били молотом.

«Продать в рабыни?» — подумала я, и от одной этой мысли к горлу подкатила тошнота.

Нет. Нет, это не имеет смысла.

Отец заплатит за меня больше, чем стоит любая женщина на этом море. Больше, чем десяток рабынь, больше, чем груз серебра. Значит, я нужна не для рынка.

«Враги отца?» Я вспомнила разговоры о дани, о викингах, о союзах, о людях, что улыбаются за столом и точат ножи за спиной. Меня используют. Как залог. Как узел, в котором хотят стянуть чужую волю.

От этого стало ещё страшнее.

Я огляделась, насколько позволяла тьма. Каморка была тесной — не для людей, а для груза. В углу валялись обрывки верёвок, клочья старых парусов, пустой кожаный бурдюк. Пол был залит морской водой, грязной, солёной; при каждом толчке она плескалась и лизала мне ладони.

Я дрожала — не только от холода. Страх был везде: в скрипе досок, в глухом ударе волн, в каждом шаге, раздававшемся над головой. Мне казалось, что море знает обо мне. Что оно равнодушно и готово принять всё — и слёзы, и кровь.

Я закрыла глаза.

«Отец…» — подумала я. Но корабль шёл вперёд, и воля моя значила здесь не больше, чем эта грязь подо мной.

И тогда я поняла: что бы ни ждало меня впереди, прежняя жизнь осталась там, на берегу, вместе с замком, светом и детским доверием к миру.

Свейн Вилобородый.

Ночь была тёмной, безлунной, и море лежало под нами, как чёрное железо. Мой королевский драккар резал воду легко и уверенно; нос с резным зверем вздымался и опускался, будто живой. Вёсла шли ровно, без крика и суеты — люди знали своё дело. Всего у нас было шесть быстроходных кораблей: пришли тихо и так же тихо ушли, пока в Гэллоуэй ещё гремели кубки и пели барды в честь девичьего праздника.

Я стоял у борта, закутавшись в плащ, и чувствовал, как солёный ветер сушит кровь на ссадинах и шрамах. Дерево под ногами было мокрым, пахло смолой и морем — запах, знакомый мне с детства, запах власти и войны.

— Итак, ты всё сделал как надо, мой верный Токе? — спросил я, не оборачиваясь.

Мой соратник-побратим стоял позади, держась за снасть. Лицо его было суровым, как высеченное из камня.

— Да, мой конунг, — ответил он. — Она на драккаре Ульфа Кривоноса. В каморке под кормой. Её охраняют надёжные люди.

Я медленно кивнул.

— С её головы не должна упасть даже волосинка, — сказал я глухо. — Я дал своё слово. И она — наш будущий морской пропуск.

Волна ударила в борт, брызги взлетели в темноту.

— А ещё, — добавил я, — она моя будущая невестка.

Токе помедлил, затем произнёс осторожно:

— Но Хокон ещё не знает о вашем замысле, мой король… Он не настроен на брачные узы.

Я усмехнулся — коротко, без радости.

— А кто этого щенка будет спрашивать? — сказал я. — Покуролесил — и хватит. Я повернулся к нему лицом. — В нашем роду мужчины служат не своим прихотям, а народу. Так было при моём отце, так будет и после меня.

Я сжал перила драккара.

— Я так решил.

Токе ударил себя кулаком в грудь.

— Да, мой конунг! Слушаюсь.

Я снова посмотрел вперёд, туда, где в темноте угадывались силуэты остальных кораблей. Шесть драккаров — это всего лишь малая часть моего флота, но достаточно, чтобы напомнить миру: Дания берёт своё не только серебром, но и умом. Мы давно уже не просто грабители побережий. Мы — короли морских дорог, и каждый союз для нас ценнее десятка сожжённых деревень.

На одном из драккаров, внизу, под палубой, была девушка — ключ к этим водам, к этим землям, к миру или войне.

Море глухо шумело, принимая наше решение. И я знал: пути назад нет.

Хокон.

Холодный июнь давил, как дурное предзнаменование. Северное море было свинцовым, неприветливым, и даже в ясные часы от него тянуло сыростью и злобой. Я стоял у борта, закутавшись в плащ, и смотрел, как волны бьются о нос драккара, будто желая расколоть его — но не смея.

Меньше месяца назад мне хорошо заплатили за одно дельце.

Обычно наша добыча пахла солью и гарью — мы брали добро силой, уводя людей в цепях, или выменивали живой товар на шумных невольничьих рынках, где плоть ценилась не дороже скота. Но этот случай был иным, изысканно-странным: нам передали связанного сонного крепкого молодого мужчину, статного и полного скрытой мощи, а в придачу к нему в наши кошели легло чистое, звонкое серебро.

Правда, даже когда тяжёлое железо замкнулось на его запястьях, а дурман беспамятства отступил, в его глазах не угас яростный, неукротимый пожар. Он смотрел на своих пленителей не как поверженный раб, а как затаившийся хищник, и воля его оставалась острой и непокорной, точно у дикого, необъезженного жеребца, который скорее падет в пене, чем признает над собой чужую власть и тяжесть седла. Он строптив, он смотрит волку в пасть, не опуская взора, но в наших руках время — лучший кузнец. Это упрямство не продлится долго: холодное железо и суровая доля быстро смиряют даже самую гордую кровь.

Я усмехнулся, вспоминая.

Я оставил его в яме — там, где темно и сыро, где быстро учатся молчать и слушать. Камень и холод — лучшие учителя. Если выживет, станет полезным. Если нет — значит, не судьба.

Потом был набег к вендам.

Земли у них дикие, люди — такие же. Мужики бьются яростно, с отчаянной силой. Таких приходится рубить быстро. Я не люблю, когда дерутся долго.

Женщины у них красивые — золотые волосы, зелёные глаза. Строптивые. Мне это всегда нравилось: ломать то, что считает себя свободным. Но в этот раз было не до них. Что-то шло иначе — будто