Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман

И тут подвернулась новая сделка.

Один знатный русич — хитёр, как лисица, — решил избавиться от лишних родственников. Предложил серебро и хорошие мечи. Я согласился не раздумывая. Нам всегда нужны клинки и люди. Особенно люди, которые умеют держать строй.

Правда, один из этих родственников оказался проблемой.

Дружина у него сильная, сплочённая. А сам — здоров, как Тор, будто выкован из железа. Я видел таких раньше: их не ломают быстро. Их либо ведут за собой, либо убивают.

Я стою на драккаре, и ветер бьёт в лицо так, будто хочет содрать кожу. Парус натянут, как грудь перед ударом, нос режет волну, а море отвечает глухим рыком. Я люблю этот звук. В нём нет лжи.

Холод Северного моря въедается не в кости — в мысли. Он чистит их, как нож, срезая всё лишнее. Оставляет только правду.

Набег — дело простое. Земля впереди не моя, значит, всё, что на ней есть, может стать моим. Люди, серебро, железо — всё имеет цену. Кто не согласен, быстро узнаёт, сколько стоит его несогласие.

Я не считаю себя жестоким. Жестокость — это когда сомневаешься и всё равно бьёшь. Я не сомневаюсь. Люди — как скот: одни годятся для работы, другие — для выкупа, третьи — ни для чего. Это не злоба. Это закон.

Пленники сидят связанными у мачты. Грязные, дерзкие, с пылающими глазами. Некоторые всё ещё думают, что за ними придут. Глупцы. Если за них платят — хорошо. Если нет — значит, боги уже сделали выбор.

Серебро — вот что говорит правду. Оно не врёт, не плачет, не клянётся. Оно холодное, тяжёлое и всегда одинаковое. За серебро люди продают родичей, нарушают клятвы, отрекаются от богов. И после этого смеют говорить о чести.

Я беру это серебро без колебаний.

Власть — не в короне и не в словах. Власть — в том, что человек перед тобой опускает взгляд. Или падает. Я видел королей, которые дрожали сильнее рабов. И рабов, которые умирали стоя. Но и тех, и других можно сломать — вопрос лишь времени и средств.

Крики во время набега быстро тонут в ветре. Дерево трещит, железо звенит, кровь темнеет на досках. Всё это — шум. Настоящая тишина приходит потом, когда селение пустеет, а море снова принимает нас, не задавая вопросов.

Я смотрю на горизонт и думаю: люди называют нас чудовищами, потому что мы делаем то, чего они боятся в себе. Мы берём. Мы не просим. Мы не оправдываемся.

Если для этого нужно стать чудовищем — что ж. Чудовища живут дольше, чем праведники.

Драккар идёт вперёд. Море открыто. А остальное — добыча.

Я сжал пальцы на борту.

До девок я охоч, это правда. Но не сегодня… Может на берегу кого найду, и лучше не пользованную. Люблю когда они корячатся подо мной от боли...

Сегодня море слишком холодно, ветер слишком резок, а в груди у меня — странное раздражение, будто кто-то другой начал плести мою судьбу, не спрашивая меня.

Я сплюнул за борт.

Пусть будет берег. Пусть будет позже. Сейчас важнее другое.

Я чувствовал — что-то меняется. И мне это не нравилось.

Ветер ударил в парус, драккар дёрнулся вперёд, и я подумал, сам того не желая: иногда добыча — не та, за которой ты идёшь, а та, что уже идёт тебе навстречу.

Глава 3. Когда боги отвернулись — судьба берётся за нить

Свейн Вилобородый.

Берег был уже близко — знакомый, суровый, мой.

Холодный июнь обнимал море серыми, влажными руками, и в каждом порыве ветра бился родной, до боли знакомый запах — терпкий дух солёных водорослей, горький дым очагов и неистребимый аромат родной земли. Это не был берег, сулящий кровавую жатву набега, и не чужая земля, ставшая случайной добычей в пылу сражения. Передо мной лежала Дания. Здесь каждая скала знала моё имя, а каждый фьорд помнил мои корабли.

Я стоял у носа драккара, и тяжесть решения лежала на мне так же привычно, как меч на бедре.

— Драккар с ценным грузом — в малую бухту, — приказал я. — Ту, что закрыта скалами. Без костров. Без рогов.

Кормчий кивнул, изменяя курс.

Токе подошёл ближе.

— Опасаетесь погони, мой конунг?

— Я считаю её неизбежной, — ответил я. — Амлайб не из тех, кто теряет дочь и сидит у очага. Он пойдёт следом.

Я посмотрел на берег.

— Но здесь он будет идти по моей земле. По моим водам. А это — другое дело.

Токе молчал, ожидая продолжения.

— Брата всё ещё нет, — сказал я. — Он вернётся со дня на день, нагруженный добычей и дурной самоуверенностью. Пока его нет — я держу всё в своих руках.

Я дал знак рукой.

— Девушку охранять, но пусть цепи её будут из нежнейшего шёлка, — произнёс он, и голос его смягчился, подобно угасающему закату над фьордом. — Слово моё незыблемо, как гранит этих скал. Помните: ни ледяным страхом, ни слепой грубостью её душу не покорить — такая воля скорее разобьётся, чем согнётся.

Я на мгновение замолчал, глядя на танцующее пламя факела.

— К ней не смеет прикоснуться ни одна тень обиды. Мы не ломаем этот цветок.

— А если она воспротивится обряду? — спросил Токе.

— Свадебный мёд с маком поможет, наши женщины умеют его варить, — ответил я.

— А если он воспротивится обряду? — продолжил свои вопросы Токе.

Я медленно выдохнул.

— Что за вопросы, Токе? Тогда он вспомнит, что он не просто викинг, — зарычал я. — Он сын королевского рода. И служит не своему нраву, а Дании.

Море стало спокойнее, будто и оно знало: путь окончен.

Я смотрел на берег и думал о своей крепости — о каменных стенах, о зале, где решают судьбы браков и войн, о месте, где пленница станет не добычей, а узлом, связывающим земли и моря.

Там будет совершён обряд. Там вмешается политика.

А дальше — как решат боги и время.

— У молодых стерпится, слюбится, — сказал я тихо, больше себе, чем другим. — Так всегда говорят те, кто строит королевства. И нам, всем нам, очень нужно, чтобы у них родился сын, он и только он наследует весь Гэллоуэй с островами, морскими и торговыми путями и ещё — он будет иметь право и на трон Альбы.

Драккар входил в бухту. Я возвращался домой.

Мойра.

Я не знала, сколько времени мы уже в пути. Три дня… четыре… а может, и все пять.