Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман

Я прищурился.

— А если тут есть кто свежий…

Мой взгляд скользнул дальше — к драккару, стоящему чуть поодаль.

— Кривонос, — пробормотал я. — Ульф Кривонос.

Рабынь он возит. Всегда возит. Значит, где рабы — там товар. Где товар — там интерес.

Я махнул рукой.

— Команде — на берег! Пленников распределить. Готовиться к вечерней пирушке!

— Мёд достать? — крикнул кто-то.

— Всё достать, — ответил я. — Сегодня ночь длинная.

Я пошёл к грубехусу Хельги широким шагом, не оглядываясь. Доски под ногами скрипели, чайки орали над бухтой, а ветер нёс запах дыма, рыбы и чужой жизни.

И я думал только об одном: пусть Свейн учит королей, а я — возьму то, что считаю своим.

Я вошёл к одноглазой без стука. Дверь отозвалась глухим скрипом, и тёплый, тяжёлый воздух ударил в лицо — дым, жир, старая влага и варёное мясо.

— Мне лучшую комнату, — сказал я, стряхивая с плаща солёные брызги, — и женщину. Чистую. Такую, как я люблю.

Хельга сидела у очага, поджав ногу, её единственный глаз блестел в полумраке, как мокрый камень.

— Комната, сынок, для тебя всегда найдётся, — протянула она сипло. — А вот свежих девок не осталось. Кривонос уж третий день как на рейде стоит, всех, кого у него купила, уже не по разу… хи-хи….и не по два…

Я скривился.

— Тогда ту, что получше, — бросил я. — И мёд. И жратву. Быстро.

Она поднялась, прихрамывая.

— Слушаюсь, господин.

Домик был низкий, тёмный, будто вросший в землю. Стены — из грубо подогнанных брёвен, закопчённых до чёрноты. Вдоль них, на лавках и прямо на полу, сидели женщины — взрослые, молчаливые, с опущенными головами. На шеях — железные ошейники, холодные и тяжёлые, с кольцами, потёртыми от цепей. Они не смотрели на меня — и это было правильно.

Пахло мясной похлёбкой, луком, старым потом и дымом. В котле у очага медленно булькало варево — густое, с плавающими кусками мяса и кореньев. Рядом лежали лепёшки из ячменя, тёмные, жёсткие, и бочонок с мёдом, запечатанный смолой.

— Накрывай, — сказал я. — И не суетись.

Меня провели в лучшую комнату — если это можно было так назвать. Там было чище и теплее. Пол устлан шкурами — медвежьей и оленьей, стены задрапированы мехами, чтобы не тянуло сквозняком. У стены — широкая лежанка, заваленная овчинами; над ней — рогатый шлем и щит, оставленные кем-то на память или в уплату.

Я сел, вытянув ноги, и впервые за долгие дни почувствовал, как усталость наваливается всей тяжестью. Снаружи слышались голоса моих людей, звон посуды, смех — вечер обещал быть шумным.

Хельга поставила передо мной миску с похлёбкой, хлеб и кубок мёда.

— Девку приведу, — сказала она. — Получше, покрасивше.

— Приводи, — ответил я и взял кубок.

Мёд был крепким и тёплым. Я сделал большой глоток и подумал, что море сегодня отпустило меня — хотя бы на эту ночь.

Хельга вернулась быстро. Слишком быстро — и это уже было дурным знаком.

Она втолкнула девку вперёд, и та остановилась у порога, не поднимая глаз. Свет очага выхватил её лицо — заученную покорность, слишком знакомую походку, следы прежней жизни, от которых не отмоешься ни водой, ни страхом.

Во мне что-то оборвалось.

— Вон, — сказал я сначала тихо.

Женщина не поняла — или сделала вид, что не поняла.

Тогда ярость рванула меня, как сорванный парус. Я вскочил, схватил плеть — кожаную, тяжёлую, ещё пахнущую солью и потом. Она свистнула в воздухе, не касаясь никого, но звук был таким, что стены будто вздрогнули.

— ВОН! — заорал я.

Девка исчезла, словно её и не было — тень, ускользнувшая в щель. Я повернулся к Хельге. Одноглазая стояла, сжав губы, но я видел: она испугалась.

— Это не девка, — сказал я, наступая на неё. — Это падаль, пережёванная чужими руками. Ты решила смеяться надо мной?

Я поднял плеть.

— Следующая, кого я ею угощу, будешь ты, старая ведьма. Будешь не одноглазой, а безглазой.

Молчание стало густым, как дым. Хельга вдруг осела, словно подрубленная, и заговорила быстро, сипло, не поднимая взгляда:

— Подожди… подожди, ярл… Не губи… Есть… есть ещё.

Плеть дрогнула в моей руке.

— Говори.

Она облизнула губы.

— Ульф Кривонос… — прошептала она. — У него на драккаре… тайная комната. Не для всех. Дверь всегда закрыта. Он никого туда не пускает. Ни меня, ни своих.

Я замер.

— И кто там? — спросил я медленно.

Хельга подняла глаз — один, мутный, но живой.

— Не знаю, — сказала она. — Но если Кривонос прячет… значит, вещь дорогая. Или опасная. А может — и то и другое.

Плеть медленно опустилась.

В комнате снова стало тихо. Только огонь потрескивал, да где-то снаружи смеялись мои воины — грубо, пьяно.

Я отвернулся к стене, к шкурам, к теням.

Иногда ярость — лишь дверь. А за ней — тайна, которая стоит больше, чем кровь.

День стоял серый, холодный, но живой. Берег гудел, как растревоженный улей: вытаскивали бочки с мёдом, тащили туши, рубили дрова, смеялись, перекликались. Готовились к пиру и попойке, будто кровь и море — лучшая приправа к веселью.

Я свистнул — коротко, резко.

Орм и Бьёрн появились сразу, отряхивая руки от грязи. По лицам их было видно: скучали, ждали дела.

— Со мной, — сказал я. — На драккар Ульфа.

Мы шли открыто, не таясь. Днём прятаться — значит вызывать вопросы. Драккар Кривоноса стоял чуть в стороне от прочих, будто сторонился общего веселья. Это мне не понравилось сразу.

Самого Ульфа не было.

Зато были вёрдры — пятеро. Стояли плотно, плечом к плечу, у середины палубы. Руки на топорах, глаза — злые, настороженные. А за ними — дверь. Не обычный люк, а настоящая дверь, окованная железом. Чуждая кораблю, как ложь среди правды.

— Дальше не ходи, Хокон, — сказал один. — Здесь не для тебя.

— На моём берегу мне всё для меня, — ответил я.

Они двинулись первыми.

Орм ударил щитом, Бьёрн сбил одного с ног, я пошёл прямо, не останавливаясь. Железо лязгнуло, дерево хрустнуло. Один получил рукоятью в лицо и осел, другой завыл, схватившись за руку.

— Стойте! — крикнул третий, отступая. — Вы не понимаете, что тут!

— Так объясни, — сказал я, переводя дыхание.

— Ценный груз! — выкрикнул он. — И опасный! Приказ… приказ конунга Свейна!

Имя брата повисло в воздухе, как нож.

Я остановился.

— Свейна? — переспросил я тихо.

— Да… — он кивнул, глядя на меня снизу вверх. — Если ты откроешь — будет беда. Для всех.

Я посмотрел на дверь. Потом — на ключ у него на