Бедная родственница - Лина Хост

прозвучал не сердито, а весело, почти звонко, тем самым тоном, которым в прошлой жизни я разговаривала с арендодателями, налоговой и бывшим мужем, — а знаешь что? Вели отнести чай в беседку. В ту, в розовом саду. Мы не станем сидеть в комнате.

Она подняла на меня глаза, с остатками той поспешной бодрости, которой только что пыталась прикрыть обиду.

— Лиззи, но ведь он сказал…

— Он сказал, что занят, — перебила я мягко, но так, что матушка сразу замолчала. — Мы тоже заняты. Мы заняты чаем. В его прекрасном розовом саду, который, между прочим, именно для этого и существует.

Мне было абсолютно всё равно, что подумает лорд Уинтерботтом, если увидит из окна своего кабинета, где он так чрезвычайно занят, двух нежеланных гостий, усевшихся в его беседке с его серебряным чайником, его шортбредом и его сливками.

Пусть думает. Пусть поднимает свою безупречную левую бровь. Дом у него огромный, сад прекрасный, богатство — немыслимое. Ничего, потеснится. Я не собиралась три месяца прятаться по углам и извиняться за собственное существование.

— Пойдём, мама, — я протянула ей руку, и она взяла её, привычно обхватив моё запястье тёплыми распухшими пальцами. — Я помогу тебе дойти. Возьми спицы, будешь вязать на воздухе.

Матушка уже поднималась с тахты, кряхтя и тяжело опираясь на мою руку, уже совала спицы за пояс, уже подхватывала корзинку с вязанием.

И мы пошли по длинному коридору северного крыла, мимо высоких закрытых дверей, за которыми прятались чужие пустые комнаты, мимо портретов надменных предков, смотревших на нас со стен с тем же тщательно выдержанным, фамильным, видимо, неодобрением, мимо окон, за которыми в предвечернем золотом свете цвёл чужой розовый сад.

Именно туда я и собиралась выйти, усесться в беседке и пить чай так, будто всё это принадлежало мне. Потому что, собственно, а почему бы и нет.

В беседке было хорошо. Так хорошо, как мне, пожалуй, не было ни разу за все три месяца жизни в этом веке, в этом теле, в этой чужой судьбе, которую я не выбирала.

Тёплый густой воздух, напитанный розовым запахом, стоял почти неподвижно и обволакивал всё вокруг. Косые предвечерние лучи лежали на кованом столике длинными золотыми полосами. Чай в тонких фарфоровых чашках остывал медленно. А шортбред — тот самый шортбред оказался ещё вкуснее, чем обещал его запах, и я съела три куска, прежде чем вспомнила, что Лиззи, вероятно, не стала бы есть с таким неприличным, голодным, почти звериным удовольствием.

Впрочем, матушка ничего не заметила: она вязала, уютно постукивая спицами, и одновременно рассказывала что-то про соседку миссис Кэмпбелл и её несносных кур.

За ажурной решёткой беседки покачивались розы, гудели пчёлы, и всё это вместе — чай, масло, солнце, запах, тихий стук спиц — было так невыносимо, так отчаянно мирно, что мне на секунду захотелось остаться здесь навсегда и больше никогда не возвращаться в сырую, протекающую, пропахшую овсянкой спальню Лиззи Макгрегор.

Я допила чай, поставила чашку на блюдце, откинулась на спинку кованого стула и посмотрела на матушку.

Она вязала и улыбалась своим мыслям, и в этой улыбке, в этом мирном круглом лице, склонённом над петлями, было столько застарелой, въевшейся в каждую морщинку покорности, что злость, притихшая было за чаем, снова шевельнулась внутри.

— Мама, — сказала я.

Слово далось тяжело. Каждый раз давалось тяжело, и я каждый раз произносила его с тянущим чувством где-то в горле, потому что моя мама, настоящая, моя, осталась в другом мире, в другом веке, в квартире на четвёртом этаже с геранью на подоконнике и фотографией деда на стене, и она, моя мама, при всех своих недостатках, при всех наших ссорах и непростых разговорах на кухне, никогда, ни разу в жизни не позволила бы какому-то высокомерному аристократишке задвинуть себя в угол и не выйти к чаю.

— Мама, послушай меня, — сказала я, и матушка подняла глаза от вязания. — Не надо бояться этого надменного лорда Генри Уинтерботтома с его лицом, словно он съел лимон и запил уксусом. И не надо перед ним заискивать, мама. Не надо. То, что он богат, не означает ровным счётом ничего. Он сноб, мама. Высокомерный, невоспитанный сноб, и, если уж совсем честно, обыкновенный придурок.

Я была довольна эффектом.

Леди Эмма Макгрегор перестала вязать. Спицы замерли, нитка повисла, рот приоткрылся, и она уставилась на меня с выражением, которого я ещё у неё не видела: не испуг, не возмущение, а что-то среднее, что-то растерянное и одновременно заинтересованное. Она молчала, моргала, переваривала.

Я улыбнулась, довольная собой, подняла чашку и отхлебнула чай и подумала, что, пожалуй, день налаживается, и зря она так расстраивалась, и вообще здесь можно жить, если не позволять себя унижать, и всё будет…

— С лицом, словно съел лимон? — раздалось за моей спиной.

Голос был негромкий, низкий, с той самой лёгкой хрипотцой, которую я слышала час назад на крыльце, и спокойный, совершенно, убийственно, ледяно спокойный, и от этого спокойствия у меня всё внутри оборвалось разом.

Чашка, поднесённая к губам, замерла в руке. Матушка замерла тоже, и спицы замерли, и даже пчёлы, кажется, замерли, и на одну долгую секунду весь мир замер вместе с нами, потому что я уже знала кто это, знала до того, как обернулась.

Кровь ударила в лицо. Не прилила, не подступила, а именно ударила горячей тяжёлой волной, и я почувствовала, как вспыхивают щёки, и лоб, и шея, и даже, кажется, уши, потому что лицо Лиззи Макгрегор, это проклятое веснушчатое рыжее лицо, заливалось краской мгновенно, безо всякой возможности это скрыть, и я могла поклясться, что сейчас выгляжу как варёная свёкла в шляпке.

— И как там было дальше, моя дорогая племянница? — продолжил голос, всё так же спокойно, всё так же негромко, и в нём, в этом голосе, если вслушаться сквозь грохот собственного пульса в ушах, звучало что-то ещё, что-то помимо холода и вежливого неодобрения, что-то едва уловимое, дрогнувшее на последнем слове. — Обыкновенный придурок, кажется?

Высокомерный сноб — лорд Эдвин Уинтерботтом

Бедная родственница — Элизабет Макгрегор

Матушка Эмма Макгрегор

Глава 3

Я повернулась медленно, потому что быстро было страшно. Потому что лицо уже горело так, что, казалось, от него можно было прикуривать, и потому что где-то в глубине, под стыдом, под жаром, под бешеным стуком пульса в ушах,