Бедная родственница - Лина Хост

За спиной стоял он. Лорд Уинтерботтом, собственной персоной, в том же тёмном сюртуке, с тем же безупречным шейным платком, только теперь, вблизи, в косом предвечернем свете, падавшем сквозь ажурную решётку беседки, он выглядел, если такое вообще было возможно, ещё высокомернее и ещё, чёрт его возьми, красивее. Потому что на скулах проступил румянец, а тёмные глаза стали темнее и жёстче, и губы, те самые губы, на изгиб которых я так неосмотрительно пялилась на крыльце, сжались в тонкую ровную линию.

И я видела, что ему обидно. Он стоял безукоризненно прямо, с осанкой аристократа, которого с детства учили держать спину и не показывать, когда больно, и он не показывал, почти не показывал, но я всё равно увидела, потому что обида — это то, что можно распознать в любом веке, в любом теле, на любом расстоянии.

— Я не хотела… — начала я, и голос мой, секунду назад такой звонкий и смелый, вдруг стал тихим.

— Нет, — перебил он, спокойно, — нет, леди Элизабет. Вы сказали именно то, что хотели. Полагаю, это и есть ваше подлинное мнение, высказанное, впрочем, с похвальной откровенностью.

Он помолчал, глядя на меня, и в паузе, короткой, точно отмеренной, было столько холодного, отстранённого достоинства, что мне захотелось провалиться сквозь каменный пол беседки, сквозь землю, сквозь все геологические слои, куда-нибудь в магму.

— Ужин будет подан в малой столовой, в семь, — сказал он, и голос его, всё такой же ровный, всё такой же безупречно вежливый, не дрогнул ни на единой ноте. — Я надеюсь, вы и ваша матушка почтите обыкновенного придурка своим присутствием.

Он безукоризненно откланялся, развернулся и пошёл по гравийной дорожке к дому, и тёмный сюртук мелькнул между розовыми кустами и исчез.

Я стояла и смотрела ему вслед, и шортбред во рту вдруг стал картонным.

Матушка, всё это время сидевшая неподвижно, с открытым ртом и застывшими в воздухе спицами, вдруг закрыла рот. Положила вязание на колени и повернулась ко мне.

— Скажи мне, что мне это приснилось, Лиззи, — сказала она, и голос у неё был тонкий и она смотрела на меня таким испуганным, таким растерянным, таким беспомощным взглядом, что внутри, там, где минуту назад горела задорная, праведная злость, осталась только зола.

— Не приснилось, — сказала я тихо.

— Лиззи, — прошептала она, — он нас выгонит.

— Не выгонит, — сказала я, не зная, правда ли это, и не веря себе ни на грош.

* * *

На ужин мы спустились. Куда бы мы делись?

Матушка, правда, едва не осталась в комнате. После беседки с ней случилось то, чего я уже успела научиться бояться: она разволновалась. Пока я вела её по лестнице, придерживая за мягкий локоть, дрожавший от усталости, она охала, хваталась за сердце, садилась на каждом повороте длинного тёмного коридора, обмахивалась мятым платком и бормотала что-то про стыд, про позор, про то, что Макгрегоры пять лет ездили в этот дом и ни разу, ни единого раза не позволяли себе ничего подобного.

Я слушала её сбивчивый, задыхающийся голос и чувствовала, как мой собственный стыд наливается свинцом и давит изнутри на рёбра. Потому что это я, не Лиззи, я со своей глупой праведной злостью и бравадой человека из двадцать первого века всё это устроила.

К семи, впрочем, она собралась. При всех своих больных коленях, слабом сердце и перехваченном дыхании леди Макгрегор выросла в мире, где на ужин спускаются, даже если умирают, а умирать предпочитают после десерта.

Малая столовая оказалась малой только по названию. Перед нами тянулся длинный зал с высоченным потолком; дальний его конец уже тонул в полутьме. Под тяжёлой хрустальной люстрой горело не меньше тридцати свечей, и мягкие золотистые блики скользили по тёмным стенам. Посреди комнаты стоял массивный дубовый стол, за которым свободно уместились бы двенадцать человек, но накрыли его лишь на троих. Приборы расставили далеко друг от друга, на белоснежной крахмальной скатерти поблёскивали тяжёлые серебряные канделябры, а возле каждой тарелки лежало столько вилок, ножей и ложечек, что у меня на секунду потемнело в глазах.

Лорд Эдвин ждал нас у камина. Он, разумеется, переоделся. На нём был тёмно-синий вечерний сюртук, ещё более безупречный, белоснежная рубашка, сложно повязанный шейный платок с новым, ещё более замысловатым узлом и тёмно-серый жилет, из кармана которого уходила тонкая серебряная часовая цепочка.

Тщательно убранные назад волосы открывали лоб. Тёплый свечной свет ложился на высокие скулы золотистыми тенями, он казался к моему молчаливому бешенству неприлично, вызывающе, оскорбительно красивым.

На его фоне — на фоне свечей, серебра, хрусталя, безупречного тёмного сукна — мы выглядели, если уж совсем честно, жалко. На матушке было её лучшее платье, дважды перелицованное, с кружевным воротничком, наспех пришитым перед отъездом. Я была в том же сером застиранном платье, единственном приличном. На лице у меня, я была в этом уверена, всё ещё лежал розоватый отсвет недавнего позора.

Он усадил матушку, отодвинув для неё тяжёлый стул с безупречной ни к чему не обязывающей галантностью. Потом сел сам, и ужин начался.

Подали густой мясной суп, от одного запаха которого у меня болезненно свело голодный желудок. Потом нежную белую рыбу в сливочном соусе. Потом тёмное сочное мясо с молодым картофелем и зелёными бобами. Потом ещё что-то, и ещё, и я быстро потеряла счёт, потому что еды было много, и вся она оказалась такой, что в первые минуты я забыла всё: и стыд, и сноба, и беседку, и собственное имя.

После трёх месяцев жидкой овсянки и крошечных перепелиных яиц, каждый кусок становился событием. Я ела и заставляла себя есть медленно, не выдавать голода.

Лорд Эдвин разговаривал с матушкой, негромко расспрашивал про дорогу, про здоровье, про соседей. Матушка отвечала — сначала робко, комкая на коленях крахмальную салфетку, потом всё живее, всё охотнее, всё быстрее. Долго молчать леди Макгрегор не умела.

Я положила вилку. Положила нож. Сложила руки на коленях.

И молчала. Молчала, пока подавали какой-то ягодный пудинг, к которому я не притронулась. Молчала, пока в знакомые уже тонкие фарфоровые чашки разливали чай и ставили на стол серебряное блюдо с крошечными изящными сладостями. Молчала и думала.

Нужно было извиниться. Это я понимала. Но как? По каким правилам? В каком порядке? Я попаданка, а не историк. Не знаток британского этикета и не специалист по местным приличиям. Всё, что я знала об