Бедная родственница - Лина Хост

Англии и Шотландии, когда-то укладывалось примерно в одну школьную строчку: London is the capital of Great Britain. Ну, ещё Шерлок Холмс. Ещё «Гордость и предубеждение», причём не книга, а сериал, и из этого сериала я вынесла ровно одну по-настоящему полезную вещь: Колин Фёрт хорош в мокрой рубашке.

Я не была той самой блестящей книжной попаданкой, которая, провалившись в чужой мир, с ходу начинает интриговать, покорять сердца и разбираться в местных обычаях лучше местных. Я была обычной тридцатитрёхлетней женщиной. Полиной Арниевой из Саратова.

Нужно ли писать покаянное письмо? Извиняться лично, глядя в глаза? При свидетелях или наедине? А может, здесь вообще полагается сделать вид, будто ничего не произошло, и через неделю все благополучно забудут? Я не знала.

— А вы, Лиззи, — раздался его голос, и я вздрогнула, потому что за весь ужин он впервые обратился ко мне, — отчего молчите? Надеюсь, вы не заболели.

Спросил он это, кажется, из чистой вежливости. Молчание гостьи за столом неприлично, а потому его следовало объяснить — либо болезнью, либо дурным воспитанием. И он, видимо, великодушно позволил мне сослаться на первое.

Я подняла глаза. Он сидел, чуть откинувшись на высокую резную спинку стула, и держал тонкую фарфоровую чашку в длинных пальцах. Стоит ли поднимать эту тему здесь, за столом, при матушке, которая только-только успокоилась и только-только перестала хвататься за сердце? Наверное, не стоит. Но матушка тоже была в беседке. Матушка тоже всё слышала. И если уж извиняться, то перед обоими.

— Лорд Уинтерботтом, — сказала я, и удержала голос ровным, — я хотела бы принести извинения за мои слова в беседке. Они были грубы и недопустимы. Мне искренне жаль, и я прошу прощения у вас и у матушки.

Матушка тихо охнула. Не поворачивая головы, я почувствовала, как она застыла с чашкой на полпути ко рту.

Лорд Эдвин не ответил сразу. Он неторопливо отпил чай, поставил чашку на блюдце, промокнул губы белоснежной салфеткой, аккуратно сложил её и положил рядом с тарелкой. Каждое его движение было таким выверенным, таким точным, таким невыносимо неторопливым, что мне захотелось перегнуться через стол и как следует тряхнуть его за безупречные плечи.

— Вам не стоило извиняться, Элизабет, — сказал он наконец, и в ровном негромком голосе мне послышалась настоящая, тяжёлая усталость. — Вернее, не так. Вам жаль, что я это услышал. Не жаль, что вы это сказали. Это разные вещи, и мне не хотелось бы путать одно с другим.

Он был прав. Мне действительно было жаль не того, что я сказала. Мне было жаль только того, что он это услышал. И он увидел это мгновенно — сквозь мою вежливость, сквозь опущенные глаза, сквозь старательно ровный голос.

А ещё через секунду до меня дошло нечто другое. Более важное. Он сказал правду.

Он вырос в мире, где каждое слово подбирают тщательно. И вот этот человек только что сказал мне в лицо, прямо, без обиняков, без смягчающих вводных и спасительного «впрочем», что моё извинение — ложь. Не потому, что хотел уязвить. Не потому, что мстил. Просто потому, что так думал.

Я перевела взгляд на него и замерла с чашкой в руке.

Он уже не смотрел на меня. Пил чай, чуть повернув голову к тёмному окну, за которым угадывались смутные очертания ночного розового сада. Длинные тёмные ресницы опускались, бросая на скулы лёгкую тень, потом снова поднимались. Я почему-то не разглядела их днём, на крыльце, а теперь вдруг заметила — и, совершенно не кстати подумала, что в моём мире за такие ресницы женщины платили деньги и ходили к мастерам.

Я тут же одёрнула себя. Отвела глаза. Допила остывший чай, не чувствуя вкуса.

Ужин закончился тихо, без новых происшествий, и я была за это благодарна: сил на потрясения у меня не осталось.

Матушка тяжело поднялась, опираясь на мою руку, и я повела её наверх. Я помогла ей лечь, расстегнула корсет, укрыла одеялом и потом долго сидела на краю кровати, терпеливо и тихо, пока дыхание у неё не выровнялось, пока ворочание не стихло, пока маленькие подслеповатые глаза не закрылись и измученное немолодое лицо не обмякло в подушках.

И только тогда я вышла.

Тихо притворила тяжёлую дверь, постояла в тёмном коридоре, привалившись спиной к холодной стене, и вслушалась в тишину огромного чужого дома. Он сказал правду. Прямо, глядя в глаза, без обиняков. Он говорит так, как думает. И если он действительно говорит так, как думает, то, может быть, и мне стоит поговорить с ним так же. Честно. По-настоящему. Без этого «мне искренне жаль» и прочей вежливой чепухи, за которой на самом деле ничего не стоит.

На лестнице мне попалась конопатая служанка в белом чепце. Она осторожно несла поднос с пустыми чашками.

— Где лорд Уинтерботтом? — спросила я.

— В кабинете на первом этаже, мисс, — ответила она и посмотрела на меня так, будто хотела сказать: не ходите туда.

Кабинет находился в восточном крыле, за тяжёлой двустворчатой дубовой дверью. Я постучала. Тишина. Постучала ещё раз.

— Войдите, — негромко отозвался изнутри его голос.

Кабинет оказался большим и тёмным. В камине тлели рыжие угли. Посреди комнаты стоял массивный письменный стол, заваленный бумагами.

За столом, в глубоком кожаном кресле, сидел лорд Эдвин Уинтерботтом. Сюртук он уже снял. Остался в одной рубашке и расстёгнутом жилете, с распущенным шейным платком. Непокорная прядь выбилась и упала на лоб, а он её не убирал, потому что обе руки у него были заняты: правая вела перо, левая прижимала к столу лист плотной бумаги, на котором ещё поблёскивали свежие чернила и оттиск тяжёлой сургучной печати.

Он поднял голову, увидел меня — и ничего не сказал. Просто снова опустил глаза к бумаге и продолжил писать.

— Дядюшка, — сказала я, и это нелепое слово сразу застряло в горле. Стоять в дверях полутёмного кабинета и называть дядюшкой мужчину в распахнутой рубашке, с выбившейся прядью. Мужчину, с которым в моей прежней жизни я, пожалуй, не раздумывая согласилась бы пойти на свидание, — к такому, я подозревала, не привыкают. — Дядюшка Эдвин.

Он не поднял головы. Перо скрипнуло по бумаге. Он дописал строку, обмакнул перо в чернильницу и продолжил писать. Всё в его позе, в спокойном наклоне головы, в сосредоточенном замкнутом лице, ясно говорило одно: вас здесь нет.

— Я пришла поговорить, — сказала я. — По-настоящему поговорить. Вы были правы за ужином. Мне не жаль, что я это сказала. Мне жаль, что я могла вас обидеть. И мне стыдно. По-настоящему стыдно, не