Бедная родственница - Лина Хост

— Леди Макгрегор, — перебил он мягко, но так, что матушка замолчала на полуслове, — ваша дочь не заблудилась. Ваша дочь целенаправленно пришла ко мне в кабинет, вступила в разговор и испортила документ, имеющий юридическую силу. Это, при всём моём уважении, не рассеянность.

— Я полагаю, — продолжил он, и шаги их приближались, гравий хрустел, а я пригнулась ещё ниже, — что Элизабет давно пора выдать замуж. Это решит многие… затруднения. Я пригласил лорда Фицуильяма на обед сегодня. Он вдовец, состоятельный, ищет жену. Думаю, имеет смысл их познакомить.

Они прошли мимо, совсем близко. Что ж. Замуж так замуж.

Надеюсь, этот лорд Фицуильям хотя бы вполовину так же хорош собой, как дядюшка, но не такой зануда.

Ещё и маме пожаловался. Сходил, доложил, изложил. Н-да. Впрочем, по правде, винить его было трудно, и я, сидя за кустом, сквозь стыд, обиду и злость это понимала.

Не стоило идти к нему. Не стоило, не стоило, не стоило. Я никак не могла привыкнуть к тому, что девушкам здесь нельзя вообще ничего. Нельзя ходить одной. Нельзя говорить громко. Нельзя высказывать мнение, которое не спрашивали. Нельзя появляться в кабинете мужчины после захода солнца. Нельзя, нельзя, нельзя — список был бесконечный, и каждый день я натыкалась на новое «нельзя».

В книжках, которые я читала в прошлой жизни, лёжа на диване с телефоном, попаданки вели себя иначе. Дерзили королям, ставили на место герцогов, рубили правду-матку, ломали устои — и все вокруг только восхищённо ахали и немедленно влюблялись.

А тут — вот. Реальность.

Я выждала, пока шаги стихнут, выбралась из-за куста, отцепила юбку от колючек, отряхнулась и пошла в комнату, забыв про розы.

К обеду я готовилась. Стояла перед бронзовым зеркалом и пыталась уложить рыжие непокорные волосы во что-нибудь, хотя бы отдалённо напоминающее причёску. Шпильки гнулись, пряди вылезали, я втыкала их обратно, а они снова вылезали, и всё это напоминало сражение, в котором я проигрывала.

Матушка уже вернулась и сидела на тахте, удивительным образом ожившая после утреннего полуобморока. Она вязала, говорила, и в голосе её звенело особенное материнское возмущение: кто-то покусился на самое святое — на её право решать судьбу дочери.

— Нет, Лиззи, ну что за глупости, — говорила она, яростно стуча спицами и путая петли, не замечая этого, — что за глупости пришли в голову Эдвину. Выдать тебя. Выдать! И за кого, спрашивается? За лорда Фицуильяма! Вдовец, Лиззи. Сорокалетний вдовец!

Она произнесла «сорокалетний» так, как произносят «прокажённый».

— Ему сорок пять лет, Лиззи, — повторила она, схватившись за грудь, будто само это число причиняло ей физическую боль. — Старик! И он, говорят, тяжёлый человек и Эдвин предлагает тебе, моей девочке, моей Лиззи, этого… этого…

Сорокапятилетнийлетний старик, подумала я, втыкая в волосы последнюю шпильку и глядя на себя в зеркало — на рыжие вихры, на веснушки, на серое заштопанное платье. Я улыбнулась, не сдержавшись: мне, женщине, которой внутри было тридцать три, слово «старик» применительно к сорокалетнему мужчине звучало, мягко говоря, забавно. Хотя, по правде, люди в этом веке старели иначе и с чем это было связано — с питанием, с медициной, с водой, с вечной сыростью, с отсутствием солнцезащитного крема, которого здесь не изобретут ещё лет сто пятьдесят, — я не знала, но видела результат каждый день: матушке пятьдесят восемь, а выглядит на все семьдесят, и это была норма.

— Идём, матушка, — сказала я, подавая ей руку. — Опаздывать, полагаю, невежливо.

Мы спустились в малую столовую. У камина стояли двое: лорд Эдвин, в очередном безупречном сюртуке, на этот раз тёмно-сером, с серебристым жилетом, похожий на иллюстрацию из журнала мод, каких в этом веке ещё не придумали, — и рядом с ним другой мужчина.

Я остановилась на пороге и посмотрела. Лорд Фицуильям был не молод — тут матушка угадала. Но и далеко не той развалиной, какую я ждала увидеть: сгорбленного обрюзгшего старика с тусклыми глазами и трясущимися руками.

Он оказался высок, почти с Эдвина ростом, широкоплеч, с прямой военной выправкой — такую дают седло и строй, а не кабинет. Лицо выдавало возраст: от носа к углам рта лежали глубокие резкие морщины, лоб прорезали тяжёлые складки, обветренная грубоватая кожа потемнела от солнца и ветра, а густая седина в тёмно-русых волосах особенно бросалась в глаза на висках.

Но светлые серые глаза в сетке мелких морщин смотрели остро и цепко, тяжёлый квадратный подбородок выдавал упрямство, и вся его крупная, крепко сбитая фигура в тёмно-коричневом сюртуке излучала мужскую уверенность.

Ему было сорок пять полных лет, а выглядел он, пожалуй, на все пятьдесят пять, может, пятьдесят шесть. Но, Господи. Очень даже ничего.

Я улыбнулась от чистого, искреннего, совершенно непроизвольного удивления, потому что ожидала развалину, а увидела мужчину с жёстким обветренным лицом и серыми внимательными глазами. Несовпадение ожидания с реальностью выбило из меня улыбку раньше, чем я успела её удержать.

Видимо, улыбнулась я слишком широко и открыто, совсем не так, как полагалось бы забывчивой скромной девушке, впервые встречающей возможного жениха, потому что одновременно произошли две вещи.

Матушка, стоявшая рядом, незаметно, но ощутимо ткнула меня локтем в бок с материнским намеком, который без единого слова говорит: возьми себя в руки. Немедленно.

А лорд Эдвин Уинтерботтом, стоявший у камина с бокалом в длинных пальцах, медленно, с тем самым невыносимым, уже знакомым мне изяществом поднял левую бровь.

Глава 5

Обед начался как пытка — с мучительной неловкости первых минут, когда все четверо сидели за слишком длинным столом, а никто не знал, что сказать. Тишину заполняли только звон приборов и матушкино нервное покашливание. Но лорд Фицуильям, к моему удивлению, оказался человеком, умеющим вести беседу.

Не так, как Эдвин, — не этой отточенной безупречной вежливостью, за которой стоит стена.

Фицуильям подбирал слова не потому, что боялся сказать лишнее, а потому, что не любил тратить их попусту. Рассказывал про своё поместье на севере, про овец, про охоту, про собак, которых держал целую свору. В его негромком, чуть хрипловатом голосе слышалась спокойная тёплая доброжелательность, и рядом с ней неловкость таяла сама собой.

И обращался он ко мне. Не к матушке, не к Эдвину — ко мне. Поворачивался всем корпусом, смотрел прямо в лицо светлыми серыми глазами… В этом взгляде не было ни снисхождения, ни оценки, ни того примеряющего мужского интереса, от которого хочется запахнуться поплотнее. Он смотрел просто и честно, с открытым любопытством, и было видно: ему