Бедная родственница - Лина Хост

Взволновала его не она, а сама её юность — смех, дерзость, живая сила, которой в его доме давно не было. Юность и должна шуметь, спорить, хватать бумаги, врываться в чужие кабинеты и смеяться так, будто весь мир этого ждет. Вот что ударило в него. Только этим он и объяснял своё волнение.

Он врал себе. Тёплый узел сидел уже не под рёбрами, а ниже, тянул и не отпускал. После её ухода он не ослабел, а только налился тяжестью, и Эдвин сидел, вцепившись в подлокотники, и ждал, пока жар наконец схлынет.

Особенно тяжело ему стало, когда память вернула последнюю секунду. Он произнёс эту жестокую ложь, а Элизабет стояла перед ним молча. Лицо у неё дрогнуло; глаза сразу покраснели, будто слёзы подступили к самому краю, но она не дала им выйти. Она сглотнула, развернулась и пошла к двери. Перед самым порогом её маленькие руки сжались, а плечи едва заметно вздрогнули.

Эта молчаливая боль и не давала ему покоя. Его мучила не собственная грубость — он и без того знал, что ударил больно. Его мучило другое: почему её задели именно эти слова? Не потому ли, что она хотела услышать от него обратное? Не потому ли, что ей было важно, находит ли он её желанной?

Вопрос поднялся изнутри тяжёлой горячей волной, и Эдвин отшатнулся от него всем существом. Он не позволил мысли дойти до конца.

Он сидел в кресле, слушал, как в холле бьют часы, и ждал, когда отпустит.

Не отпускало.

Глава 7

Я вышла из кабинета молча, потому что говорить не могла. Лиззины глаза, эти проклятые светлые глаза с рыжими тараканьими ресницами, покраснели мгновенно, предательски залившись горячей влагой. Если бы я открыла рот, если бы произнесла хоть слово, голос сломался бы, и тогда конец, тогда слёзы, а плакать перед ним я не собиралась и не позволила бы себе ни за что на свете.

Нет, меня не ранило. Совсем. В мире, откуда я пришла, в мире, где под твоей фотографией в социальных сетях совершенно незнакомые люди с аватарками без лиц пишут, что ты страшная, что у тебя нос как у Бабы-яги, что похудеть бы не мешало и вообще зачем ты существуешь, — в этом мире слова «вы меня совершенно не привлекаете как женщина» царапнули как заусенец.

Я слышала вещи и похуже, и от людей, чьё мнение значило для меня больше, и выживала, и шла дальше, и покупала себе мороженое в утешение, потому что в двадцать первом веке мороженое лечило почти всё.

Но Лиззины глаза, не спрашивая моего мнения и не считаясь с моим двадцатипервовековым цинизмом, заслезились сами. Это было просто тело — двадцатилетнее, тонкокожее, не обтёршееся о грубость; оно реагировало по-своему и я ничего не могла с этим поделать.

Но гордость была. Пусть я бухгалтер из Саратова, пусть попаданка в заштопанном платье, — гордость вывела меня из кабинета.

Ну надо же. Какой нашёлся. Я шла по тёмному коридору и привычная горячая злость, моя верная подруга из прошлой жизни, поднялась внутри и разлилась, как Волга весной.

Не привлекаю его как женщина! Его. В этом мире, где женщин, по моим подсчётам, приходилось от силы штук пять на квадратную милю, и большая часть из них была либо замужем, либо в прислуге, либо в монастыре, а он, видите ли, воротит нос. Лорд Уинтерботтом, видите ли, не привлечён. Ну, спасибо, дядюшка. Спасибо за ценную информацию. Записала. Учту.

Я дошла до нашей комнаты, потому что больше идти было некуда: в этом огромном, набитом портретами и серебром доме мне принадлежал один угол, одна кровать и половина туалетного столика. И вообще, подумала я, плюхнувшись на кровать и уставившись в потолок, теперь мне совершенно ясно, почему женщины в этом веке рожали по десять детей. Чем ещё тут заниматься? Вышивать? Вязать? Смотреть в окно? Слушать, как тикают часы?

Я села у окна, подтянув колени к груди, глядя на розовый сад, а матушка, уже лежавшая в кровати, но, разумеется, не спавшая, а вязавшая, болтала про завтрашний день, про кузину Маргарет, про то, что у миссис Роджерс родился ещё один внук, седьмой, подумать только.

— Матушка, — сказала я, не оборачиваясь, — а когда мы пойдём в церковь?

Спросила наугад, просто потому что нужно было сказать что-нибудь и потому что церковь, как мне смутно представлялось, была здесь чем-то вроде ночного клуба: единственное место, куда можно пойти, где есть люди, музыка, хоть какое-то подобие жизни. Или в Шотландии в церквях не поют? Должны петь, кажется. Я не была уверена ни в чём.

Матушка перестала вязать. Воткнула спицы в клубок, отложила вязание на одеяло и села, выпрямившись, с тем выражением деловитой решительности, которое накатывало на неё волнами.

— Я пойду к Эдвину, — объявила она, спуская ноги с кровати.

— Матушка, я помогу…

— Сама, — отрезала она, и в голосе звякнул тот самый металл, который прятался под мягкостью и болтовнёй и время от времени показывался, напоминая, что леди Макгрегор, при всей своей грузности и больных коленях, умела принимать решения. — Сама схожу. Нужно переговорить про церковь. И про этого безбожного Фицуильяма, которому нельзя, слышишь, нельзя тебя отдавать. Сиди, Лиззи. Жди.

Она поднялась кряхтя, тяжело покачнувшись, нащупала ногами туфли, оправила платье и вышла решительно как выходят в бой.

Спорить было бесполезно. Да и не нужно. Я всё равно ничего не решала в этой жизни, ни в своей, ни в Лиззиной, ни в какой. За меня решали мать, дядя, этикет, традиция, здравый смысл и девятнадцатый век, а я сидела у окна и ждала результатов.

Матушка вернулась через полчаса. Подозрительно довольная: она не охала, не хваталась за сердце, а шла сама, почти легко, посмеиваясь себе под нос, и на круглом лице играла хитрая самодовольная улыбка — та самая, которая бывает у матерей, когда им удалось что-то провернуть и они этим нескрываемо горды.

Ни о какой помолвке, как я догадалась по этой улыбке, речи больше не шло.

— Завтра в церковь поедем, — объявила она, усаживаясь на тахту с видом полководца, выигравшего сражение. — Я договорилась. Эдвин сам повезёт. На своей карете. Выезд в пять.

— Попозже, — попросила я.

— В пять, Лиззи. Это поздно уже, но дядюшка настоял.

В пять. Я вздохнула глубоко и протяжно, с тоской, которую, впрочем, не стала скрывать, потому что