Бедная родственница - Лина Хост

Она отрезала кусочек мяса, положила в рот, прожевала и продолжила:

— Прислуга видела. Прислуга всегда видит. И прислуга всегда говорит.

— При мне была служанка, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Всю ночь. Она сидела в кресле. Она может подтвердить.

— Я знаю, что была служанка, — сказала матушка. — Именно поэтому мы сейчас разговариваем за обедом, а не укладываем вещи. И именно поэтому — и потому что я знаю тебя, Лиззи, знаю хорошо, и ничего дурного не подумала, именно поэтому я не подняла этот разговор раньше. Но больше так делать нельзя. Ты понимаешь?

— Понимаю, матушка, — сказала я и опустила глаза в тарелку.

Понимаю. Конечно. Разумеется. Ничего дурного не подумала. Знает меня хорошо.

Я медленно подцепила вилкой кусок моркови и отправила в рот.

Ничего ты не знаешь, матушка. Совсем ничего.

Я зевнула, прикрыв рот ладонью, доела рагу и отложила вилку.

После обеда матушка устроилась в беседке с вязанием. Беседка стояла на краю розового сада, увитая чем-то зелёным и цепким, и леди Эмма Макгрегор вписалась в неё так органично, будто выросла здесь вместе с плющом: сидела на скамье, перебирала спицами, и клубок подпрыгивал у её ног, и бормотание мешалось с жужжанием пчёл, и ей было хорошо.

А я пошла гулять.

Розовый сад в полдень выглядел иначе, чем из окна. Вчерашний дождь напоил землю, и от кустов шёл густой тяжёлый запах, такой плотный, что его можно было потрогать. Я шла по дорожке, посыпанной мелким гравием, и гравий хрустел под туфлями, и капли ещё висели на лепестках, и я наклонилась к ближайшему кусту и вдохнула.

Розы пахли так, как не пахли ни одни розы в моей прежней жизни. Ни магазинные, замотанные в целлофан, ни дачные, бабушкины, ни те, что дарили на Восьмое марта и которые вяли на третий день. Эти пахли глубоко, влажно, сладко, и запах забирался в грудь и оседал медовой тяжестью где-то между рёбрами.

Сад тянулся до самой ограды, за оградой начинался парк, за парком — холмы, за холмами — серое небо, уже не злое, как вчера, а просто усталое. И посреди всего этого стоял огромный дом, с тёмными окнами и мокрой крышей, на которой поблёскивали остатки дождя.

Вот бы у меня был такой дом, подумала я. Не этот, не конкретно этот, а вообще — свой. С садом. С розами. С беседкой, в которой можно сидеть и ни о чём не думать. Было бы славно. Просто славно. Просто встать утром, выйти в сад, нюхать розы и знать, что тебе некуда торопиться и не перед кем отчитываться, и крыша не течёт, и овсянка сварена на молоке, а не на воде, и жизнь устроена.

Я стояла, глядя на дом, щурясь от бледного солнца, пробившегося сквозь облака, и тут увидела его.

Второй этаж, за третьим окном слева стоял тёмный неподвижный силуэт за стеклом, чуть размытый бликом. Он стоял у окна и смотрел вниз, на меня, и я не успела ничего подумать, не успела даже вдохнуть, потому что силуэт дрогнул, отступил от стекла и исчез. Штора качнулась и замерла.

Я простояла ещё секунду, глядя на пустое окно, потом опустила глаза и пошла обратно к беседке.

Не думать. Лорд Уинтерботтом просто смотрел в сад. Просто стоял у окна. Больной человек, которому скучно лежать. Ничего больше.

Глава 9

Вечером к дядюшке пожаловал гость. Я услышала карету ещё из комнаты: стук копыт по подъездной дороге, скрип колёс, голоса внизу. Выглянула в окно и увидела экипаж — не такой роскошный, как у Эдвина, но добротный, и гнедые лошади, выгнувшие шеи, были хороши.

Из кареты вышел высокий широкоплечий мужчина. Рыжий по-настоящему, не как Лиззи, не медно и не тускло, а ярко, нагло, по-лисьи, и рыжие бакенбарды торчали по бокам загорелого обветренного лица, и рыжие кудри лезли из-под шляпы, которую он тут же снял и сунул под мышку, и весь он был какой-то шумный, крупный, уверенный, из тех людей, которые заходят в комнату и сразу заполняют её целиком.

Ещё один мажор, подумала я, поправляя перед зеркалом волосы. Ещё один лорд. Ещё один потенциальный жених. Сейчас спустимся, сядем за стол, и начнётся: «Прекрасная у вас племянница, Уинтерботтом», а потом, глядишь, и про детей выскажется, и про бёдра, и про то, как славно я буду смотреться в конюшне рядом с кобылами.

Я ошиблась. За столом, когда подали суп и Эдвин, бледный, осунувшийся, но уже на ногах и застёгнутый на все пуговицы, представил гостя — лорд Малкольм Кэмпбелл, старый друг, сосед, — первое, что спросил Эдвин, было:

— Как Маргарет? Как дети?

Маргарет. Дети. Женат. Не жених. Я тихо выдохнула и взялась за ложку.

Лорд Кэмпбелл оказался человеком весёлым, громким и совершенно неспособным молчать дольше десяти секунд. Он говорил за четверых: рассказывал про охоту, про урожай, про нового пастора, который заикается на проповедях, про сына, который в семь лет уже сидит верхом лучше отца, и хохотал сам над своими шутками так заразительно, что даже матушка улыбнулась, а Эдвин, к моему удивлению, чуть приподнял уголок рта, что по его меркам было равносильно истерическому хохоту.

Потом, в паузе между переменами блюд, Кэмпбелл откинулся на спинку стула, пригладил рыжие бакенбарды и посмотрел на Эдвина с выражением деловитой доброжелательности, за которой пряталась конкретная цель.

— Послушай, Уинтерботтом, — начал он, крутя в пальцах бокал, — я тут давно хотел с тобой поговорить об одном деле. Точнее, об одной даме.

Эдвин поднял глаза от тарелки. Лицо не дрогнуло, но пальцы, державшие нож, чуть замедлились.

— Леди Кэролайн Драммонд, — продолжил Кэмпбелл, и голос его потеплел, смягчился, как теплеет голос у людей, когда они говорят о том, что им по-настоящему нравится. — Вдова Джеймса Драммонда, того самого, помнишь? Земли на севере, у Инвернесса, прекрасное поместье. Джеймс умер два года назад, и она управляет всем сама, и управляет, надо сказать, превосходно. Умна. Образованна. Хороша собой, — он загнул палец, — очень хороша, если уж честно. Статная, тёмноволосая. Говорит по-французски. Играет на клавесине. Читает.

Он произнёс «читает» с таким почтительным удивлением, будто сообщал, что леди Драммонд умеет летать.

— Тридцать лет, — продолжил он. — Двое детей, мальчик и девочка, оба славные. Характер ровный, спокойный. Не из тех, знаешь, которые устраивают сцены и бьют фарфор. И при всём том — одна, Эдвин. Уже два года одна. А женщине в её положении одной быть не следует, да и мужчине