Бедная родственница - Лина Хост

Я сидела, держа вилку над тарелкой, и медленно осознавала происходящее.

Сватали не меня. Сватали лорда Уинтерботтома, тридцатитрёхлетнего холостяка, хозяина поместья и тридцати комнат, сватали за прекрасную образованную вдову с землями на севере, которая говорит по-французски, играет на клавесине и... читает.

Что ж у них тут все либо вдовцы, либо вдовы, подумала я, ковыряя пирог. Мрут они тут, что ли, пачками? Или просто женятся рано, хоронят рано и снова женятся, и так по кругу, как карусель, только вместо лошадок — вдовьи чепцы и траурные ленты.

Эдвин слушал молча, не перебивая. Лицо оставалось спокойным, но я заметила, как побелели костяшки пальцев на рукояти ножа.

— Благодарю, Малкольм, — произнёс он наконец, ровно и сухо. — Но я не намерен жениться.

Кэмпбелл вздохнул устало, как вздыхают люди, которые слышат одно и то же не в первый раз.

— Эдвин, — сказал он, наклоняясь вперёд и понижая голос, — она сейчас гостит у нас. Приехала на неделю с детьми. Маргарет уже рассказала ей о тебе. И отказывать сейчас, после того как мы оба дали ей понять… — он развёл руками, — будет некрасиво. Просто некрасиво, Эдвин. Неловко.

Повисла пауза. Эдвин смотрел на Кэмпбелла долгим немигающим взглядом, и я почти физически чувствовала, как за этим спокойным лицом что-то сдвигается, скрипит и неохотно поворачивается, как тяжёлый засов.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Завтра. К обеду. Не более того.

Кэмпбелл расплылся в широкой довольной улыбке и хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули бокалы.

— Вот и славно! — объявил он. — Вот и отлично. Ты не пожалеешь, Эдвин, поверь мне. Кэролайн — чудесная женщина. Чудесная.

Потом он повернулся ко мне. Весь повернулся, всем корпусом, как поворачивался Фицуильям.

— А вы, мисс Макгрегор, — спросил он, — если позволите… Маргарет просила узнать. Вы ведь ещё не помолвлены?

Матушка застыла с вилкой на полпути ко рту. Эдвин поставил бокал на стол чуть резче, чем следовало.

Я посмотрела на Кэмпбелла, на его рыжие бакенбарды, на открытое весёлое лицо, на котором не было ни тени дурного умысла, только честное бестактное любопытство человека, привыкшего спрашивать то, что думает.

— Пока нет, лорд Кэмпбелл, — ответила я и улыбнулась. — Но разберёмся.

Кэмпбелл хохотнул, Эдвин промолчал, а матушка тихо опустила вилку обратно в тарелку и посмотрела на меня долгим, долгим, очень долгим материнским взглядом.

Разберёмся. Со всем разберёмся. С женихами, с вдовами, с завтрашним обедом, с дядюшкой, который смотрит из окна и прячется за шторой, с его прекрасной леди Драммонд, её двумя детьми и землями на севере, с этим домом, с этим садом, с этими розами, от которых болит сердце.

Разберёмся. Куда мы денемся.

Кэмпбелл уехал вечером, увозя с собой свой хохот, рыжие бакенбарды и завтрашнее обещание привезти чудесную леди Драммонд к обеду. Я стояла на площадке первого этажа, держась правой рукой за перила, и слушала, как внизу хлопнула дверь и карета загрохотала по подъездной дороге. Пора было подниматься к себе.

Я уже ступила на широкую лестницу, когда снизу донеслось:

— Элизабет.

Голос прозвучал тихо, чуть хрипло, ещё не оправившись от вчерашней лихорадки, но вежливо. Подчёркнуто вежливо.

— Могу я попросить вас уделить мне минуту?

Я обернулась. Лорд Уинтерботтом стоял внизу, у подножия лестницы, в двенадцати шагах от меня. Закатный свет из окна тускло освещал половину его лица, а вторая оставалась в тени, и я видела какой он бледный и осунувшийся. Тени под глазами залегли глубоко, скулы проступили острее, и шейный платок, обычно завязанный безупречно, сидел чуть криво, будто пальцы не вполне слушались, когда он его поправлял.

Жить будет, подумала я. Бледный, но будет.

Я спустилась, остановилась на третьей ступеньке снизу, так что наши глаза оказались почти на одном уровне. Между нами оставалось два шага и перила, за которые я продолжала держаться, потому что руку нужно было чем-то занять.

— Да, дядюшка Эдвин, — сказала я.

Он помолчал. Сцепил руки за спиной, разжал, снова сцепил. Потом заговорил, глядя мне в лицо.

— Я хотел поблагодарить вас, — произнёс он. — За прошлую ночь. За компрессы. За заботу. Это было… — он запнулся, подбирая слово, — это было великодушно.

Пауза. Он чуть наклонил голову.

— Хотя я до сих пор не вполне понимаю, зачем вы вылили на меня полбутылки виски.

Я чуть не рассмеялась. Почти рассмеялась. Удержалась.

— При таком жаре, какой был у вас, — сказала я, стараясь звучать спокойно и рассудительно, как будто объясняла что-то само собой разумеющееся, — тело нужно охладить. Спирт испаряется быстрее воды. Испаряясь, он забирает тепло с поверхности кожи. Жар падает.

— Откуда вы это знаете? — спросил он.

И вот тут я допустила ошибку. Маленькую, глупую, мгновенную, из тех, что вылетают изо рта раньше, чем мозг успевает схватить язык за хвост.

— Это ведь физика, — сказала я.

Он чуть выпрямился. Тени под глазами никуда не делись, но взгляд стал острее, внимательнее, и я почувствовала, как внутри у меня что-то ёкнуло, потому что этот взгляд означал, что лорд Уинтерботтом заинтересовался.

— Вы изучаете физику? — спросил он, и в голосе мелькнуло нечто среднее между удивлением и любопытством.

— В свободное время, — ответила я, не моргнув глазом.

Ложь, конечно. Чистая, беспримесная, отполированная до блеска ложь. Я не изучала физику, я помнила обрывки со школьных уроков, на которых большую часть времени рисовала на полях тетради и передавала записки Наташке Кирсановой на третью парту.

Он медленно, задумчиво кивнул.

— Чьи труды вы читаете? — спросил он, и вопрос прозвучал так естественно, так серьёзно, без тени насмешки, что я поняла: он спрашивал искренне. Ему и правда было интересно.

И я, вместо того чтобы промолчать, пожать плечами и сказать что-нибудь неопределённое, сказала:

— Эйнштейна.

Повисла пауза. Эдвин чуть сдвинул брови.

— Не слышал о таком, — произнёс он.

Конечно не слышал, подумала я, вцепившись пальцами в перила и чувствуя, как по спине ползёт холодок. Конечно не слышал, потому что Альберт Эйнштейн родится лет через пятьдесят, и я только что, с блеском, с размахом, с истинно саратовской удалью, сослалась на учёного, который ещё не существует.

— Он малоизвестен, — выдавила я. — Очень… узкий круг.

Эдвин кивнул снова, и на этот раз в его взгляде я прочитала уважение. Тихое, сдержанное, настоящее уважение к девушке, которая изучает физику в свободное время и читает труды малоизвестных учёных из узкого круга.

Господи. Если бы он только знал.

— Спокойной ночи, Элизабет, — сказал он, и голос его стал мягче, и имя прозвучало не так, как обычно, не сухо и официально, а чуть медленнее и чуть