Бедная родственница - Лина Хост

— Элизабет, — прошептал он, и имя прозвучало невнятно, размыто, будто он не был уверен, что я настоящая. — Вам… нельзя… здесь…

— Помолчите, дядюшка, — ответила я. — Просто помолчите. При мне будет служанка. Моя честь не пострадает.

Принесли таз с водой. Я намочила тряпку, отжала и положила ему на лоб. Он зашипел сквозь зубы и дёрнул головой, но я придержала левой рукой за висок.

— Лежите.

Потом принесли виски. Я плеснула в ладонь, растёрла между пальцами, чувствуя, как спирт холодит кожу, и начала растирать ему грудь. Правой рукой вела от ключиц вниз, к рёбрам, и ладонь скользила по горячей влажной коже, и я думала о температуре, о лихорадке, о воспалении лёгких, я заставляла себя думать только об этом: пульс, дыхание, жар, компресс, заменить, отжать, положить снова.

Не думать о том, что под моими пальцами его грудь. Не думать о том, как он дышит — рвано, часто, приоткрыв рот. Не думать.

Горничная стояла в углу и смотрела на меня так, будто я рехнулась. Я и вправду выглядела безумной: двадцатилетняя незамужняя девица, ночью, в спальне неженатого мужчины, растирает ему грудь виски. Завтра об этом узнает вся прислуга. Послезавтра — вся округа.

Мне было всё равно. Я меняла компрессы каждые четверть часа. Намачивала тряпку, отжимала, клала на лоб, снимала, мочила снова. Руки покраснели от холодной воды и пахли виски. Ногти посинели. За окном лил дождь, и свеча оплывала на столике, и тени качались по стенам, и я сидела на краю его кровати и считала вдохи.

Он метался. К полуночи жар поднялся ещё выше, и он начал бредить — не связно, обрывками, бормоча что-то про лошадей, про документы, про какого-то Уильяма, потом замолкал, потом начинал снова, и я ловила его руки, когда он пытался сорвать с себя простыню, и укладывала обратно, и меняла компресс.

К двум часам ночи я перестала чувствовать пальцы. Служанка уже спала в кресле, приоткрыв рот.

Спина моя ныла, глаза слипались, и я обнаружила, что тихо разговариваю с ним — монотонно и бессмысленно, как разговаривают с маленькими детьми или с тяжелобольными. Рассказывала что-то про Саратов, про Волгу, про то, как летом набережную заливает, и вода стоит по колено, и мальчишки бегают по лужам, и пахнет нагретым асфальтом и тополями. Он, конечно, ничего не слышал и не понимал, но мне нужно было говорить, чтобы не уснуть.

В три часа пришла вторая горничная, с чистой водой и стопкой чистых полотенец. Я забрала полотенца и продолжила.

В четыре я задремала, уронив голову на край кровати, и проснулась от того, что его рука лежала у меня на волосах. И я не знала, коснулся ли он меня сознательно или рука упала сама во сне, и мне, наверное, следовало убрать её, отодвинуться, встать, но я не убрала. Посидела так минуту, две, чувствуя тяжесть его ладони на макушке, горячие пальцы в Лиззиных рыжих волосах, и сердце колотилось, и горло перехватило, и я осторожно, медленно выпрямилась, и его рука соскользнула обратно на подушку.

Жар чуть спал. Я проверила лоб — всё ещё горячий, но уже не обжигающий, не тот бешеный сухой огонь, что был четыре часа назад. Дыхание выровнялось, стало глубже и тише. Он спал.

Лекарь приехал в половине шестого утра, мокрый и злой, с саквояжем в руках и недовольным выражением, что подняли с постели ради того, что он вероятно считал пустяком. Прошёл к кровати, пощупал пульс, заглянул в горло, задрал рубаху, послушал грудь, приложив к ней ухо, и выпрямился.

— Обыкновенная простудная лихорадка, — объявил он, моя руки в тазу. — Ничего опасного. Покой, обильное питьё, тёплые компрессы. Через два-три дня встанет.

Тёплые компрессы. Я всю ночь клала холодные. И спирт. И открытое окно. Я посмотрела на лекаря, на его уверенное сонное лицо, и прикусила язык. В девятнадцатом веке, напомнила я себе, врачи ещё пускали кровь и прописывали ртуть. Спорить с ним было бесполезно и опасно.

— Благодарю, доктор, — сказала я и вышла на слабых ногах.

Коридор качнулся у меня перед глазами. Стены поплыли, пол мягко ушёл из-под ног, и я упёрлась правой рукой в дверной косяк, пережидая головокружение. Руки пахли виски. Платье было измято и влажно от воды, которую я проливала всю ночь. Волосы выбились из-под шпилек и висели рыжими сосульками вдоль лица.

Я дошла до нашей комнаты, вошла, закрыла дверь и легла на кровать прямо в платье, прямо в туфлях, прямо так, и уснула мгновенно, провалившись в сон, как в колодец.

Последнее, что я подумала, засыпая: его горячая тяжелая рука на моих волосах. Просто упала во сне. Просто.

Матушка разбудила меня к обеду, потому что обед в этом доме пропускать было нельзя. Не потому что кто-то запрещал, а потому что здесь так жили, по расписанию, по часам, завтрак-обед-ужин, как в детском саду, как в санатории, как в армии, и если ты не спустился к столу — значит, либо умер, либо при смерти, либо у тебя должна быть очень, очень веская причина.

У меня веской причины не было. У меня были красные глаза, мятое платье и четыре часа сна, но это, по здешним меркам, причиной не считалось.

Я умылась, переоделась, приколола волосы, стараясь не смотреть в зеркало, потому что зеркало показывало существо, которому место не за обеденным столом, а в склепе, и спустилась.

Обедали вдвоём. Стол, рассчитанный на двенадцать персон, был накрыт на два прибора, и мы с матушкой сидели друг напротив друга, как два островка посреди белой крахмальной пустыни, и ложки звякали о фарфор, и матушка ела сосредоточенно, по-деловому, а я ковыряла рагу и зевала.

— Скажите, — обратилась я к горничной, подливавшей воду, — как здоровье лорда Уинтерботтома?

— Лорду лучше, мисс, — ответила та, не поднимая глаз. — Утром выпили бульон, жар спал, к вечеру обещались встать.

Вот и славно. Не вирус, не воспаление лёгких. Обыкновенная простуда, даже в девятнадцатом веке обыкновенная, и крепкий организм справился за ночь. Или за ночь и штук двадцать холодных компрессов, но об этом я предпочитала не думать и за авторством своего ночного подвига не гналась.

Матушка дождалась, пока горничная отойдёт к буфету, и только тогда негромко заговорила, не поднимая глаз от тарелки.

— Лиззи, — сказала она, — я не стану делать вид, что ничего не произошло. Ты провела ночь у постели неженатого