Бедная родственница - Лина Хост

Не могла. Мне нужно было немедленно, прямо сейчас возвращаться в церковь и отмаливать грехи — все разом, оптом, со скидкой за количество, потому что количество росло с каждым ударом сердца, с каждым мгновением, пока я смотрела на эту каплю.

Я схватилась за щёки обеими руками, под ладонями пылал жар и я знала, что красная, красная как варёный рак, как закат над шотландскими холмами. Я прятала лицо в ладонях и смотрела сквозь пальцы, потому что не смотреть не могла.

Он поднял глаза. Наши взгляды встретились на полсекунды, и в его тёмных глазах, мокрых, с капельками воды на ресницах, мелькнуло что-то и я отдёрнула взгляд, как отдёргивают руку от горячего, и уставилась в окно.

Матушка рядом перебирала чётки и молилась.

Правильно, подумала я. Правильно, матушка. Молись. За нас всех.

Глава 8

К ужину лорд Эдвин не спустился. Дворецкий объявил это ровным голосом, не поднимая глаз, как объявляют погоду или расписание почтовых карет: лорд Уинтерботтом нездоров, просит извинить, ужин подадут без него.

Матушка кивнула, промокнула губы салфеткой и принялась за суп. Я тоже кивнула, тоже взялась за ложку и тоже стала сосредоточенной есть, глядя в тарелку.

А внутри уже щёлкнуло. Конечно. Разумеется. Он был под проливным дождём, по колено в грязи, в мокрой рубашке, на ветру. В двадцать первом веке это обошлось бы насморком и горячим чаем с лимоном, а здесь, в мире без пенициллина, без прививок, без антибиотиков, без всего, чем моё поколение привыкло затыкать любую болезнь на подлёте, здесь обычная простуда укладывала людей в гроб.

Лихорадка, воспаление лёгких, заражение крови — любая ерунда, которую я в прошлой жизни лечила антибиотиками, парацетамолом и кислым морсом, здесь убивала и потом писали в церковной книге «горячка» и ставили дату.

Или, подумала я, ковыряя ложкой остывающий суп, может быть, наоборот. Может, у здешних людей иммунитет работал иначе, острее и злее, реагируя на любое переохлаждение так, будто в организм ворвалась чума: температура, озноб, бред. Не потому что слабые, а потому что тело здесь не знало полумер и лупило по любой угрозе из всех орудий сразу.

Я не знала. Я не была врачом. Я была бухгалтером из Саратова, и всё, что я знала о медицине, умещалось в содержимое домашней аптечки и трёх статей из интернета, прочитанных в три часа ночи, когда не спалось.

Но я знала, что он мок под дождём из-за меня, вдруг решившей отдохнуть в церкви.

Суп остыл. Я отложила ложку.

— Матушка, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал легко, — не зайти ли нам к дядюшке перед сном? Пожелать здоровья. Это было бы… уместно.

Матушка подняла глаза от тарелки и посмотрела на меня долгим оценивающим взглядом, в котором промелькнуло что-то среднее между подозрением и одобрением.

— Уместно, — повторила она, помолчав. — Да. Пожалуй. Пойдём вместе.

Вместе. Именно так. Одна я идти не рискнула бы, не после того разговора в кабинете, не после его слов, не после всего. Но с матушкой — другое дело. С матушкой — это визит вежливости, забота родственницы, приличие.

Мы поднялись по лестнице восточного крыла, и матушка шла медленно, тяжело опираясь на мою руку, и ступени поскрипывали под её весом, и я считала двери, и одна из них вела в его спальню. Бывать там мне, разумеется, не доводилось и доводиться не должно было, и одно то, что мы сейчас шли туда, уже было на грани допустимого.

Постучали. Тишина. Постучали ещё раз. Из-за двери донеслось что-то невнятное, хриплое, отдалённо похожее на «войдите», и матушка толкнула створку.

В комнате стоял тяжёлый спёртый воздух. Окна были закрыты, шторы задёрнуты, и в неровном свете единственной свечи на прикроватном столике я увидела его.

Дядюшка лежал поверх одеяла, в ночной рубахе, расстёгнутой почти до пояса. Ворот разошёлся, обнажив ключицы, верх груди, и тёмные влажные волосы разметались по подушке. Для этого времени, для этого мира, для всего, чему меня успели научить за три месяца, это было почти бесстыдство — мужчина в расстёгнутой рубахе, при женщинах, пусть даже родственницах, пусть даже больной. Матушка за моей спиной тихо охнула и отвела глаза.

Я не отвела. Шагнула к кровати, опустилась на колени у изголовья и положила ладонь ему на лоб. Кожа обожгла мне руку. Жар шёл такой, что я отдёрнула пальцы и тут же прижала их снова, проверяя, не показалось ли. Не показалось. Лоб пылал, щёки горели тёмным нездоровым румянцем, глаза блестели мутно и лихорадочно, и когда он попытался что-то сказать, голос вышел сиплым и слабым, будто слова проходили сквозь мокрую тряпку.

— Всё… хорошо, — выдавил он, глядя куда-то мимо меня. — Не нужно… беспокоиться.

Не нужно беспокоиться. Лежит пластом, горит как печка и говорит, что не нужно беспокоиться.

Я выпрямилась. Развернулась к двери. И саратовская душенька, та самая, которую я три месяца прятала, заталкивала, запихивала поглубже, вежливо накрывая сверху кружевной салфеткой Лиззиных манер, наконец вырвалась.

— Окно, — скомандовала я горничной, которая жалась у порога со свечой. — Откройте окно. Сейчас. Настежь.

Горничная вытаращила глаза.

— Мисс, на улице дождь, простуда…

— Открывайте, — повторила я таким голосом, каким в прошлой жизни разговаривала с налоговой инспекцией. — Ему нужен воздух. И принесите мне холодную воду, таз, чистые тряпки и спирт. Или виски. Или что у вас тут есть крепкого.

— Лиззи… — начала матушка, и в голосе её смешались ужас и восхищение.

— Матушка, пожалуйста, я знаю что делать, — сказала я, не оборачиваясь. — Пошлите кого-нибудь за лекарем. Прямо сейчас. Пусть едут верхом, пусть скачут, мне всё равно как, но лекарь должен быть здесь до утра. А пока его нет, я справлюсь сама.

Матушка стояла в дверях, и я чувствовала её взгляд затылком. Потом она развернулась и пошла вниз по лестнице, быстрее, чем я ожидала, и я услышала, как она кричит что-то дворецкому, громко, властно.

Горничная всё ещё стояла у порога, переминаясь с ноги на ногу.

— Окно, — повторила я в третий раз, и она наконец метнулась к створке.

Холодный ночной воздух хлынул в комнату, и Эдвин дёрнулся, застонал и попытался натянуть на себя одеяло, которое я уже стащила на пол. Я перехватила его руку, горячую, сухую, и удержала.

— Знаю, — сказала я тихо, наклонившись к нему. — Знаю. Холодно. Потерпите.

Он посмотрел на меня снизу вверх мутными лихорадочными глазами, и в них не было ни