Бедная родственница - Лина Хост

Он провёл рукой по затылку быстрым нервным жестом, которого я раньше за ним не замечала.

— Лиззи, — хрипло сказал он.

Он назвал меня так впервые, и имя прозвучало странно, как будто оно выскочило само, и он сам это понял, потому что слегка дёрнул плечом, но не поправился.

— Спокойной ночи, — закончил он, всё ещё глядя в камин.

— Спокойной ночи, дядюшка Эдвин, — ответила я, развернулась и вышла.

Дверь кабинета закрылась за моей спиной, и я пошла по коридору, и улыбалась широко и глупо, во весь рот, и ничего не могла с этим поделать. Потому что я смутила этого мужчину с каменным лицом и ледяным голосом. Я смутила его словом «исподнее». Одним только словом. И он густо покраснел, и резко отвернулся, и назвал меня Лиззи.

Не такой уж он и равнодушный. Не такой уж каменный. Под всеми этими пуговицами, галстуками, манжетами и безупречными манерами сидит живой мужчина, смущающийся, и краснеющий от слова «исподнее», и это было… это было хорошо. Это было очень хорошо.

Было ли это дерзко? Да. Безусловно. Девица, заговорившая с неженатым мужчиной о нижнем белье в его кабинете, наедине, при закрытых дверях, — по здешним меркам это было дерзко.

Но дядюшка, я уверена, не скажет об этом ни единой живой душе. Не расскажет, что его племянница стояла посреди его кабинета и говорила про исподнее. Он скорее откусит себе язык. Он слишком для этого благороден, слишком горд. Это останется между нами — его пунцовая шея, моя кроткая улыбка и слово «исподнее», повисшее в воздухе между камином и книжным шкафом.

День рождение через три недели. Значит, конец июня. Интересно. Интересно, кто он — Близнецы или Рак?

Я задумалась, перебирая в памяти всё, что знала. Близнецы — лёгкие, болтливые, переменчивые. Нет. Определённо нет. Эдвин был кем угодно, но не лёгким и не болтливым. Рак. Замкнутый, чувствительный под панцирем, привязанный к дому, к вещам, к привычкам, боящийся показать, что ему не всё равно, краснеющий от слова «исподнее». Рак. Точно Рак.

Да, да. Я знаю, что вы скажете. Что это мракобесие. Что нельзя судить о человеке по дате рождения. Но всё же. Всё же я думала, что он Рак.

Глава 11

Утром матушка ожидаемо попыталась отказаться от подарка. Узнав о грядущем визите портнихи, она поджала узкие губы, гордо выпрямила спину и заявила, что мы не нищие, чтобы принимать подачки, что гордость рода Макгрегор не позволяет наряжаться за чужой счет и что ее старое серое платье из плотной шерсти вполне еще сгодится для любого приема.

— Я уже согласилась, матушка, — сказала я строго, пресекая эти разговоры на корню. Во мне сейчас говорила не юная Лиззи, а женщина, привыкшая закрывать квартальные отчеты и руководить отделом. — Отказать теперь — значит нанести лорду Уинтерботтому оскорбление в его собственном доме. Он уже послал за швеей. Мы не можем выставить его на посмешище перед прислугой.

Аргумент про оскорбление сработал. Гордость рода Макгрегор отступила перед железобетонным правилом здешнего этикета: вежливость превыше всего.

Портниха прибыла к полудню. Это была юркая, сухая женщина с полным ртом булавок и глазами-рентгенами, которые, казалось, оценивали объемы и изгибы еще до того, как она достала портновскую ленту. За ней вошел мальчишка-помощник, сгибающийся под тяжестью ящиков с образцами тканей.

Тканей было море. Они переливались, шуршали, струились по спинкам кресел в малой гостиной.

Для себя я выбрала голубой. В этом времени, как я уже успела понять из наблюдений за местным гардеробом, голубой цвет выполнял ту же функцию, что в моем родном двадцать первом веке — розовый. Это был цвет девичий, нежный, невинный, цвет юности и свежести. Идеальный выбор для скромной бедной родственницы. Яркие, насыщенные цвета вроде бордового или глубокого синего мне пока не полагались по статусу — я не была ни замужней дамой, ни богатой наследницей, чтобы привлекать к себе столько внимания. А темные, глухие тона, какие носили вдовы или пожилые женщины, превратили бы меня в бледную моль. Так что — голубой. Светлый, как утреннее небо.

Матушка без долгих раздумий указала на отрез плотного, благородного темно-зеленого шелка.

Швея порхала вокруг нас, портновская лента летала, булавки вкалывались, сыпались профессиональные термины. Наконец, закончив, портниха выписала на плотном клочке бумаги счет за работу и материалы, и положила его на столик передо мной.

Я не стала смотреть. Просто отвернулась, заставила себя смотреть в окно. Я испугалась увидеть эту цифру. Несмотря на то, что вечером в кабинете я так легко согласилась и даже дерзко выпросила новое исподнее, сейчас, при свете дня, меня накрыло чувство долга.

Я не привыкла к такому. В своей прошлой жизни я сама покупала себе вещи. Сама платила по счетам. Я знала цену каждой копейке, каждому рублю. А теперь кто-то чужой — пусть и родственник по мутной линии, но по сути чужой мужчина — оплачивал мне шелка и кружева. Это заставляло чувствовать себя обязанной. И это было неприятно.

Но странным было не это. Странной была Матушка. Она вела себя подозрительно тихо. Слишком покладисто. Не ворчала, когда швея заставляла ее поднимать руки и вдыхать полной грудью. Не спорила о фасоне. Выбрала свой темно-зеленый лоскут с какой-то безразличной быстротой, будто речь шла не о парадном платье, а о покупке картошки на рынке.

А после обеда произошло и вовсе немыслимое. Она ушла в сад, в свою любимую беседку, но ее руки были пусты. Она не взяла спицы.

Это было настолько из ряда вон выходящим событием, что я сперва не поверила своим глазам. Матушка без вязания — это как солдат без винтовки, как бухгалтер без калькулятора.

Прошло сорок минут. Я сидела в гостиной, прислушивалась к тишине и внутри нарастала тревога.

Я спустилась на кухню, попросила кухарку собрать поднос. Заварила свежий чай, положила на тарелку то, что в этом времени заменяло нормальные десерты — маленькую розетку с клубничным джемом. Подхватила поднос и пошла в сад.

Матушка сидела на скамейке в беседке, сложив руки на коленях. Она смотрела прямо перед собой, на кусты роз, но взгляд ее был направлен куда-то сквозь них. Она не шевельнулась, когда гравий хрустнул под моими туфлями, не повернула головы, когда я со стуком поставила поднос на столик.

Мне стало по-настоящему страшно.

— Матушка? — позвала я тихо, наливая чай в чашку. Руки у меня чуть дрожали. Инсульт? Сердце? Что-то с давлением? Как в этом чертовом девятнадцатом веке вызывают