Бедная родственница - Лина Хост

лихорадки. По-настоящему умерла. А в её тело вселилась чужая женщина из будущего, которая тоже умерла — от гриппа, в одиночестве, на продавленном диване, в квартире на третьем этаже без лифта, с пустой бутылкой воды на полу и непрочитанными сообщениями в телефоне.

Две мёртвые женщины. Одно тело. Одна мать, которая об этом никогда не узнает.

Леди Эмма Макгрегор потеряла всех. Мужа, сына, может быть, ещё кого-то, о ком она расскажет потом, а может быть, не расскажет никогда. Единственное, что у неё осталось, — эта девочка рядом, которая обнимает её за плечи и подливает ей чай.

Матушка допила чай. Поставила чашку на блюдце и быстро, почти незаметно провела ладонью по глазам, и выпрямилась.

— Довольно, — сказала она, и голос её снова стал деловитым. — Хватит рассиживаться. Пойдём. Мне нужно закончить левый рукав до ужина.

Спицы. Рукав. Слава богу.

Я встала, подхватила поднос и пошла за ней по дорожке, мимо розовых кустов, мимо упавших лепестков, мимо всего этого красивого, ухоженного, чужого сада. И думала: вот тебе и двадцать первый век. Вот тебе и медицина. Вот тебе и «разве можно умереть от вируса». Можно. Оказывается, очень даже можно. На продавленном диване с парацетамолом в крови и пустой бутылкой воды на полу.

Глава 12

До дня рождения лорда Уинтерботтома оставалось ещё две с половиной недели, а мне казалось, что целая вечность.

Здесь дни тянулись совсем не так, как в двадцать первом веке. Там время летело: мелькало, проскакивало, утекало сквозь пальцы, и ты не успевала опомниться, как понедельник превращался в пятницу, январь — в март, а тридцать лет — в тридцать три.

Там были телефоны, интернет, бесконечные новостные ленты, сериалы по вечерам, рабочие чаты, в которых кто-нибудь непременно писал в одиннадцать ночи: «Полина, а ты отправила акт сверки?» Там время исчезало в потоке дел и информации, и его вечно не хватало.

Здесь время было другим. Утро переходило в полдень так медленно, будто солнце нарочно задерживалось на небе, раздумывая, стоит ли вообще двигаться дальше. Полдень незаметно сползал в послеобеденные часы, а те тянулись и тянулись, как ириска, прилипшая к зубам, и вечер всё не наступал.

Заняться, по правде сказать, было почти нечем.

Нет, формально занятия имелись. Можно было читать, но книги в библиотеке Эдвина были либо на латыни, либо на французском, либо на таком архаичном английском, что я начинала клевать носом уже к третьей странице. Можно было гулять, но в Шотландии это обычно означало промокнуть до нитки через четверть часа, потому что дождь здесь шёл не по расписанию, а по настроению, а настроение у него почти всегда было скверное. Можно было сесть за фортепиано, только я не умела играть, да и Лиззи, судя по всему, не блистала в этом искусстве: инструмент в малой гостиной стоял закрытый и чуть припылённый, и никто не удивлялся, что я к нему не подхожу. Можно было рисовать, но рисовала я в прошлой жизни на уровне «палка, палка, огуречик», и вряд ли это умение внезапно улучшилось вместе с переселением в девятнадцатый век.

Так что оставалось вязание. И я взялась за спицы.

Сначала — просто от скуки. Матушка дала мне запасные спицы, потоньше, и моток мягкой серой шерсти. Напомнила, как набирать петли, и я набирала, путала, распускала, начинала заново, снова путала, а матушка терпеливо поправляла мои кривые пальцы и ни разу не вздохнула, хотя имела на это полное право.

К концу недели у меня получилось уже ровно и хорошо и случилось странное. Мне понравилось.

Не в смысле «ну ладно, хоть руки заняты», а всерьёз. В ритме спиц, в мерном скольжении нити, в этих петлях и рядах было что-то успокаивающее: мысли замедлялись, дыхание выравнивалось, а мир сужался до двух спиц и мотка шерсти. Всё остальное — прошлое, будущее, Саратов, девятнадцатый век, лорд Уинтерботтом со своей приподнятой бровью — отступало и растворялось.

Может быть, со мной и впрямь что-то произошло. Может быть, сырой шотландский воздух, пахнущий вереском и торфом, проник в лёгкие и что-то во мне перестроил.

А может, тело Лиззи помнило то, чего не помнила я, и руки сами тянулись к давно усвоенному движению.

Но скорее всего, всё было проще: я просто научилась радоваться простым вещам. Там, в прошлой жизни, я бы, наверное, посмеялась над женщиной, которая сидит в беседке и вяжет шарф. Скучно, сказала бы я. Бабушкино занятие. Куда лучше включить сериал, полистать ленту, заказать суши, сходить в кино.

Здесь не было ни сериалов, ни ленты, ни суши, ни кино.

Зато была беседка, увитая плющом. Были розы, цветущие с такой отчаянной щедростью, словно они и сами знали, как коротко шотландское лето и как мало им отпущено времени. Был ветер, налетавший с холмов резкими порывами; тогда я набрасывала на плечи тёплую матушкину шаль, разумеется связанную вручную, куталась поплотнее, слушала тихий звон спиц, а матушка рядом шёпотом считала петли. И ветер пах розами, сырой травой и землёй.

И мне было хорошо.

В Саратове я так не умела. Там за всяким «хорошо» непременно следовало «но». Хорошо, но завтра на работу. Хорошо, но надо платить за квартиру. Хорошо, но Тамара Петровна. Хорошо, но одна. Здесь же это «хорошо» оказалось чистым, без примесей, и я берегла его, как берегут последнюю спичку в сырую ночь.

А потом случилось Событие.

Именно так, с большой буквы. По меркам двадцать первого века это была бы ерунда: мелочь, пустяк, который и не вспомнишь на следующий день. Но по здешним меркам — почти как приглашение на премьеру в Большой театр. Или на закрытую вечеринку. Или на ужин к президенту, если бы президенты здесь вообще водились.

Нас позвали в гости.

Малькольм Кэмпбелл, тот самый рыжий великан, друг Эдвина, прислал записку — не ему, а нам с матушкой. С приглашением в своё поместье.

Вот это была щедрость.

И я сейчас не иронизировала. В этом мире, где визиты были ритуалом, позвать к себе двух бедных родственниц друга, никому особенно не нужных, значило сделать широкий жест. Я уже достаточно пожила здесь, чтобы понимать: он вполне мог этого не делать. Мог пригласить одного Эдвина, и никто бы даже не удивился. Но он пригласил и нас.

Мне, конечно, страшно хотелось поехать. Даже не ради самого обеда — кормили у Эдвина и без того вполне прилично. Просто хотелось увидеть другой дом, другую семью, другой кусок этого мира, в котором