Бедная родственница - Лина Хост

— Матушка, выпейте чаю. Вы побледнели. Вы не заболели?

Она медленно, очень медленно повернула ко мне лицо. В ее глазах была такая глубокая, застарелая тоска, что я задержала дыхание.

— Если бы Джеймс не умер, — сказала она вдруг. Голос ее был сухим, как осенний лист. — Ему сегодня исполнилось бы ровно столько же, сколько Эдвину. Тридцать три.

Я замерла с чашкой в руках. Не муж. Мужа звали по-другому, я видела документы. Джеймс — это сын. Ее сын. Мой… брат.

Я опустила чашку на блюдце, боясь, что расплескаю чай. Я жила в этом теле, носила это имя, спала в одной комнате с этой женщиной в старом холодном доме, и я даже не знала, сколько у матушки Эммы было детей. Сколько раз она была беременна? Сколько раз она рожала? Сколько крошечных гробиков она опустила в землю?

Джеймс. Умер ли во младенчестве от горячки? Или его забрала чахотка, когда он был подростком? Или он упал с лошади?

В этом веке смерть не была чем-то далеким, спрятанным в белых стерильных палатах больниц. Смерть ходила рядом, сидела за столом, заглядывала в детские колыбели. Люди постоянно кого-то теряли. Умирали от простуды, от царапины, от родов, от сквозняка. Жизнь была хрупкой, как тончайший фарфор, и разбивалась так же легко.

Матушка смотрела на свои пустые руки, на узловатые пальцы, лишенные спиц, и я вдруг поняла. Поняла так ясно, что мороз продрал по коже.

Может быть, именно поэтому они так жили. Может быть, поэтому здесь так быстро влюблялись, так поспешно женились, так стремительно делали предложения после пары танцев на балу. Не из-за глупости. Не из-за легкомыслия. А чтобы успеть.

Успеть пожить. Успеть оставить после себя кого-то. Успеть прикоснуться к кому-нибудь, пока горячка или оспа не забрали тебя или твоего любимого в сырую шотландскую землю. Время здесь текло иначе — оно утекало сквозь пальцы, и нужно было спешить жить.

Я молча пододвинула к матушке чашку с горячим чаем. И так же молча, нарушая все правила приличия, не спросив разрешения, села рядом и крепко обняла ее за плечи, прижавшись щекой к ее колючему серому платью.

Она вздрогнула, но не отстранилась. Только вздохнула и наконец потянулась к чашке.

Мы сидели так долго. Ветер шевелил розовые кусты, и лепестки падали на дорожку, белые и розовые, как конфетти на чьей-то давно отгремевшей свадьбе.

Матушка молчала. Я молчала тоже. И думала о том, что никогда ей не скажу. Ни за что. Ни при каких обстоятельствах. Ни на смертном одре, ни под пыткой, ни в бреду. Никогда не признаюсь, что её Лиззи умерла.

Потому что если посчитать, то выходило страшное. Леди Эмма Макгрегор потеряла мужа. Потеряла Джеймса — сына, которому сегодня исполнилось бы тридцать три. Потеряла, возможно, ещё кого-то, о ком я не знала, чьи имена были с нежностью вышиты на подушках или выбиты на камнях где-то на маленьком деревенском кладбище на севере. И последнее, что у неё оставалось, — Лиззи. Единственная выжившая девочка с серыми глазами и тихим голосом, которая слушалась, не спорила, вязала вместе с матерью и никогда не говорила за обедом про виски.

А потом лихорадка забрала и её. И вместо неё в это молоденькое тело с узкими запястьями и влезла я. Полина Арниева, тридцати трёх лет, бухгалтер, город Саратов, улица Чернышвского, квартира сорок семь, третий этаж без лифта.

Тоже, между прочим, мёртвая. Я сидела в беседке, обнимая чужую мать, и впервые позволила себе подумать об этом, а не отмахнуться, спрятав эти мысли за шутками про бухгалтерию и Саратов.

Я умерла. Полина Арниева умерла.

У мня был банальный сезонный грипп. Двадцать первый век, господи боже. Антибиотики, вакцины, томографы, аппараты ИВЛ, медицина, которая пересаживает сердца и выращивает органы в пробирках. И я умерла от гриппа. Как какая-нибудь крестьянка из того самого девятнадцатого века, в котором теперь оказалась.

Я помнила, как началось: в четверг, после работы. Першение в горле, лёгкий озноб. Ничего страшного, подумала я тогда, заваривая чай с лимоном и доставая из аптечки парацетамол. К пятнице поднялась температура — тридцать восемь и пять. К субботе — тридцать девять и два. Кости ломило так, будто кто-то выкручивал их из суставов. Голова раскалывалась. Глаза болели от света. Я лежала на диване и пила жаропонижающие горстями, и смотрела в потолок, и ждала, когда отпустит.

В скорую я не звонила. Какая скорая? Зачем? Я перенесла десятки таких вирусов. Каждую осень, каждую зиму, каждую весну — одно и то же. Температура, ломота, неделя в кровати, потом на работу. Все так болели. Все так переносили. Тамара Петровна приходила в офис с температурой тридцать восемь и говорила: «Нечего разлёживаться, работа сама себя не сделает». И мы не разлёживались и работа сама себя не делала.

Этот грипп я тоже переносила молча. И в одиночестве. Потому что Наташка Кирсанова уехала к маме в Пензу. Потому что мужа не было, не случился. Потому что кота я не завела — аллергия на шерсть. Потому что соседка тётя Валя была глухая на оба уха и не услышала бы, даже если бы я кричала.

А я не кричала. Я просто лежала и пила парацетамол. Запивала водой из бутылки, которая стояла на полу рядом с диваном. Температура не падала. Тридцать девять и шесть. Тридцать девять и восемь. В какой-то момент я перестала смотреть на градусник. В какой-то момент перестала тянуться за водой и потолок начал плыть, и стены поехали, а я подумала что, кажется, надо всё-таки позвонить. Телефон лежал на столе. В двух шагах. Но два шага — это было далеко. Это было очень далеко.

А потом — девятнадцатый шотландский век. Ни тоннеля. Ни света в конце. Ни ангелов с крыльями, ни чёрта с рогами, ни голоса, произносящего торжественно: «Полина, ты избрана для великой миссии». Ничего этого не было. Просто потолок саратовской квартиры сменился деревянными балками незнакомой комнаты, и надо мной склонилось чужое лицо, и чужой голос говорил чужие слова, и я ничего не понимала, и было холодно, и пахло сыростью и травами, и я подумала тогда: ну вот, бред, галлюцинации, скоро пройдёт, сейчас парацетамол подействует.

Парацетамол не подействовал. Не прошло.

И вот я здесь. Сижу в беседке, обнимаю женщину, которая думает, что я её дочь, и знаю, что никогда — слышите, никогда — не скажу ей правду. Потому что правда такова: её дочь умерла от