Бедная родственница - Лина Хост

Я кивнула. Матушка кивнула. Леди Драммонд чуть склонила голову — не столько кивок, сколько его аристократическую версию, намёк на движение, который в её исполнении заменял само движение.

— Да, дороги совсем раскисли, — продолжала Маргарет. — Малькольм говорит, если так пойдёт и дальше, мост через Кэмпбелл-Крик опять размоет. Как в позапрошлом октябре.

Я снова кивнула.

За последние недели я успела овладеть искусством светского кивка почти профессионально. Существовало, как выяснилось, по меньшей мере пять его разновидностей: кивок сочувственный, кивок заинтересованный, кивок одобрительный, кивок удивлённый и кивок нейтральный, который ничего не обещал, ни к чему не обязывал и годился на все случаи жизни. Сейчас в ход шёл именно он. Мосты, грязь и степень раскисания дорог не вызывали во мне ни сильного сочувствия, ни острого интереса.

— А помните, какое лето было в прошлом году? — вступила леди Драммонд, и в её голосе проступило нечто, издали похожее на оживление. — Три недели без единой капли. Маргарет, у вас тогда все розы выгорели.

— Ох, не напоминайте, — всплеснула руками Маргарет. — Садовник чуть не плакал. А овцы! Малькольм каждый день ездил к ручью, проверял, не обмелел ли. Такой засухи, кажется, не было с двенадцатого года. Помните?

Я пустила в ход кивок заинтересованный.

Лето двенадцатого года я, разумеется, не помнила. Засуху — тоже. Овец — тем более. Всё, что я вообще помнила про 1812-й, сводилось к Наполеону, Бородину и пожару в Москве, но вряд ли шотландские овцы имели ко всему этому хоть какое-то отношение.

Погода прошлого года незаметно перетекла в погоду позапрошлого, та — в виды на урожай, виды на урожай — в цену на шерсть, цена на шерсть — в шляпку миссис Фергюсон из деревни, которая, по общему мнению, была чудовищной. Я кивала. Матушка вставляла короткие замечания. Леди Драммонд роняла редкие реплики. А Маргарет вела разговор уверенной рукой женщины, которая управляет домом, шестью детьми и рыжим шотландцем размером со шкаф и давно привыкла держать любую ситуацию под контролем.

А потом разговор, наконец, свернул туда, куда я с самого начала ждала.

К Эдвину.

Переход вышел таким плавным, что его можно было бы не заметить, если бы я не сидела настороже. Только что обсуждали шляпку миссис Фергюсон — и вот Маргарет уже подливает матушке чаю и самым невинным тоном, каким обычно говорят о погоде, произносит:

— Миссис Макгрегор, а скажите… как вам кажется, лорд Эдвин хорошо выглядит? Мы с Малькольмом беспокоимся. Он так много работает. Всё держит на себе — поместье, счета, арендаторов. Даже управляющего не берёт. Малькольм говорит, это слишком даже взрослого мужчины.

Вот оно, подумала я. Сплетни.

Один из немногих институтов, переживших все цивилизации без малейшего ущерба для себя. Сплетни одинаково хорошо чувствовали себя в Древнем Риме, в саратовской бухгалтерии, где техничка шёпотом сообщала, что у Семёнова из логистики роман с практиканткой, и в тёмной гостиной шотландского поместья за чашкой остывающего чая. Истинная классика бессмертна.

Я немедленно приготовилась слушать. Устроилась на диване поудобнее, сложила руки на коленях и даже придвинулась чуть ближе к матушке, стараясь сделать это незаметно.

— Да, он слишком много на себя берёт, — согласилась матушка. — Но он упрям. Всегда был упрям. Не терпит, когда кто-то вмешивается в его дела.

— А ведь ему нужна помощь, — сказала леди Драммонд, глядя в чашку. Голос у неё остался ровным, но в нём появилась новая нота. — Дом требует хозяйки. Кто присматривает за прислугой? Кто ведёт дом? Мужчине не следует заниматься этим одному.

— Экономка, — сухо ответила матушка. — Миссис Дункан. Она справляется.

— Экономка — это не жена, — мягко заметила Маргарет. И после короткой, аккуратно выверенной паузы спросила: — Почему он не женится, миссис Макгрегор?

Вот и сердце визита. Всё остальное — погода, овцы, мост, шляпка миссис Фергюсон — было лишь подходом к главному вопросу, который, я не сомневалась, мучил обеих дам с той минуты, как мы вошли в дом.

Матушка не ответила сразу. Она вообще никогда не отвечала сразу, если вопрос был важным. Сначала думала, потом говорила — и, надо признать, мир от этого только выигрывал.

— После смерти Кэтрин он замкнулся, — сказала она наконец. — Я плохо знала её. Мы с мужем жили далеко, переписывались редко. Но мне говорили, что он перенёс это тяжело. Очень тяжело. Он любил её.

— Но прошло уже сколько? — Маргарет наклонилась вперёд. — Четыре года? Пять? Траур давно окончен. Он молод, здоров, у него прекрасное поместье, хороший доход. Ему нужна жена. Ему нужны дети. Ему тридцать три, миссис Макгрегор. Это возраст.

— Я знаю, — коротко сказала матушка. — Я ему говорила. Он менял тему.

— Мужчины, — вздохнула Маргарет с таким всеобъемлющим разочарованием, будто одним этим словом исчерпывались все беды мироздания.

— Возможно, — произнесла леди Драммонд ещё мягче, чем прежде, — он не женится потому, что сначала хочет устроить судьбу родственницы.

Наступила пауза. Потом все три пары глаз повернулись ко мне.

Вот, значит, как.

Эдвин не женится, потому что хочет сперва выдать меня замуж. Меня. Лиззи Макгрегор. Бедную родственницу без приданого, без полезных связей и без единого качества, которое высоко котировалось бы на брачном рынке девятнадцатого века. До чего приятно, когда твою судьбу обсуждают при тебе так, словно тебя здесь нет.

— Это было бы очень в его духе, — сказала Маргарет. — Малькольм говорил то же самое. Что Эдвин чувствует себя ответственным за вашу семью и не позволит себе думать о собственном счастье, пока не обеспечит будущее мисс Макгрегор.

— Если так, — леди Драммонд едва заметно повела плечом, — значит, мисс Макгрегор стоит поторопиться.

Поторопиться? С замужеством? Мне?

То есть желательно побыстрее выйти за первого подходящего мужчину, чтобы развязать дядюшке руки и позволить ему наконец заняться собственной личной жизнью. Как удобно. Как практично. Как трогательно.

— Вы ведь понимаете, — продолжала Маргарет уже серьёзнее, — что нынешнее положение несколько… щекотливо.

Матушка выпрямилась так, что я почти услышала, как трещит её позвоночник.

— В каком отношении?

Маргарет выбирала слова с осторожностью человека, который идёт по тонкому льду.

— Молодая девушка живёт в доме холостого мужчины. Родственника, да, но всё же. Разумеется, ваше присутствие, миссис Макгрегор, многое снимает, однако… люди говорят.

— Люди всегда говорят, — отрезала матушка.

— Да, — спокойно согласилась леди Драммонд. — Но не всегда их слова безвредны. Если мисс Макгрегор задержится в этом доме слишком долго, это бросит тень. На неё. На Эдвина. На всю семью. Не потому, что кто-то непременно подумает дурное, а потому, что кто-то непременно дурное скажет.