Бедная родственница - Лина Хост

Эдвин сидел напротив меня и смотрел в окно. Лицо у него оставалось неподвижным, безупречно спокойным. Но я уже научилась замечать мелочи. Челюсть у него сжалась. Едва заметно. Так сжимают зубы люди, которым есть что сказать, но они не позволяют словам выйти наружу.

Малькольм, кажется, ничего не заметил и мы тронулись.

Матушке становилось хуже. Жара, дорога, тревога, разговор под дубом — всё навалилось разом. Она держалась только из упрямства, а упрямства у Макгрегоров хватало на целую провинцию.

Но к тому времени, когда мы подъехали к дому Уинтерботтома, ей стало совсем худо.

В обморок она не упала. До этого, к счастью, не дошло. Но когда Эдвин открыл дверцу и подал ей руку, она просто не смогла подняться. Попыталась и не смогла. Откинулась назад и закрыла глаза. Лицо у неё сделалось серым.

— Доктора, — коротко сказал Эдвин.

Доктор приехал через час. Или через два. Или через вечность — времени я больше не чувствовала.

Он осмотрел матушку, пощупал пульс, выслушал дыхание по старинке, приложив ухо к груди, и вынес приговор: перегрев, переутомление, слабость сердца. Прописал покой. Постельный режим. И кровопускание.

Кровопускание могло снизить давление, рассудила я. А оно у неё могло быть высоким из-за веса и жары.

Доктор закончил, перевязал руку, велел ставить холодные компрессы, давать бульон и беречь больную от волнений. Потом уехал.

Матушка уснула. Я тихо вышла из спальни, осторожно прикрыла дверь и увидела, что Эдвин стоит в коридоре, прислонившись к стене и скрестив руки на груди, в той же позе, что под дубом. Ждёт меня.

— Как она? — спросил он.

— Спит. Доктор велел покой. И никаких волнений.

Он кивнул, помолчал и сказал уже ледяным тоном, который не предполагал возражений:

— Если завтра леди Эмма не поправится. К Кэмпбеллам вы не поедете. Одна.

Я подняла глаза.

— Я поеду с вами.

— Зачем? — спросила я. Не из упрямства, а правда не понимая. — Малькольм пришлёт карету. Маргарет будет дома. Там полно людей. Зачем вам…

— Чтобы в случае чего, — перебил он строго.

— В случае чего?

— Защитить вашу честь.

Я стояла в полутёмном коридоре, где свечи в настенных канделябрах бросали дрожащие тени на стены. Эдвин был без сюртука, в одной рубашке с закатанными по локоть рукавами. Предплечья у него были сильные, жилистые, и мышцы под кожей двигались всякий раз, когда он менял положение рук.

Мне совершенно не нужно было на это смотреть, но я смотрела.

Защитить мою честь? От кого? От его друзей? От мистера Гранта, которого я ещё даже не видела? Эдвин собирался ехать со мной в гости, где меня намеревались показать потенциальному жениху, — и всё это под предлогом защиты моей чести?

— Хорошо, — сказала я. — Как скажете, лорд Уинтерботтом.

Он коротко кивнул, резко оттолкнулся от стены и пошёл по коридору быстрым, решительным шагом.

Я смотрела ему вслед и не знала, почему он был такой заведенный. Вероятно, его вымотала поездка. Или... я просто ничего не понимаю.

Глава 15

Леди Эмма осталась в Уинтерботтом-хаусе под присмотром миссис Дункан, двух горничных и доктора, который велел не тревожить её до вечера. Эдвин сам распорядился, чтобы в спальне держали шторы опущенными, к кровати подали холодной воды и у двери кто-нибудь дежурил неотлучно.

Ехали вдвоём. От этой простой, ничем не примечательной мысли ему было не по себе всю дорогу.

В карете было прохладнее, чем на солнце, но теснее, чем ему хотелось бы. Напротив сидела молчаливая Элизабет, сложив руки на коленях. На ней было то самое серое платье, которое с первого взгляда вызвало у него почти досадливое раздражение. Платье было старым, перешитым, слишком скромным даже для повседневного визита; оно висело на ней неловко, словно шилось для другой фигуры: не подчёркивало ни линию плеч, ни тонкость талии, а только прятало и ломало весь её облик.

И всё же именно это бедное платье почему-то особенно резко оттеняло её лицо.

На фоне серой ткани кожа казалась светлее, веснушки — теплее, а глаза — ярче. В них было столько живости, столько беспокойной, несдержанной мысли, что старое платье не гасило её, а только невольно выставляло напоказ. Будто вся бедность наряда отступала в стороны, чтобы сильнее выделить то единственное, что скрыть было нельзя: её молодость, её живой взгляд.

Эдвин заставил себя отвернуться к окну. Разглядывать её было неуместно. Не потому, что в ней было что-то вызывающее; напротив, в ней не было ни капли рассчитанной женской прелести. Не потому, что она старалась привлечь его внимание; она, кажется, вовсе о том не думала. И всё же смотреть на неё дольше нескольких секунд было почти неприлично, потому что он слишком ясно чувствовал, как легко его взгляд задерживается на её лице и не желает отворачиваться.

Он попробовал думать о другом. О гостях, которых ждал на свой день рождения. О мужчинах, которых сам же выписал к себе в дом письмами и приглашениями: старых товарищах, соседях, дальних знакомых, людях достойных, в общем добрых, из тех, с кем можно охотиться, говорить о лошадях, землях, парламенте и погоде.

Ещё три дня назад эта мысль казалась ему разумной и даже полезной. В доме соберутся люди его круга; Элизабет будет представлена им без лишней огласки. Если между нею и кем-то из гостей возникнет взаимная склонность, всё устроится само собой, спокойно и пристойно.

Теперь, вспоминая их одного за другим, Эдвин только поморщился. Не потому, что они были дурны. Дурных людей он в свой дом не звал бы. Но чем яснее он видел будущий обеденный стол, шум разговоров, мужской смех, бокалы, охотничьи рассказы, тем сильнее сам замысел начинал казаться ему грубым. Неправильным. Неуместным.

Много свободных мужчин — и одна юная девушка, ещё слишком свежая, слишком незащищённая, чтобы бросать её в этот круг.

Совершенно патовая ситуация. Так было нельзя; а как можно — он не знал.

И оттого злился ещё сильнее, потому что весь этот узел затянул он сам. Он сам пообещал устроить её личную жизнь, сам взял на себя эту обязанность — из благоразумия, из чувства долга, из желания положить конец опасной двусмысленности, которая возникла в доме вместе с её приездом. Тогда решение казалось холодным, зрелым и почти благородным. Теперь же оно вдруг обернулось против него самого, и в этом было что-то