Бедная родственница - Лина Хост

Карета мягко качнулась на повороте. Эдвин невольно поднял глаза. Элизабет как раз смотрела на него.

Она не отвела взгляда сразу, как сделали бы большинство женщин. Не опустила ресницы, не притворилась, будто смотрела в окно или на собственные руки. Она просто встретила его взгляд — спокойно, прямо, с тем самым открытым любопытством, которое уже не раз выбивало его из привычного равновесия. Но теперь к любопытству примешивалось ещё что-то иное, мягкое, почти тёплое. Симпатия. Простая человеческая симпатия, без кокетства, без игры, без тени намеренного обаяния.

На него вообще никто и никогда так не смотрел.

Женщины, которых он знал, либо старались понравиться, либо старались ничего не выдать. Одни пускали в ход весь арсенал светской кротости, полуулыбок, опущенных ресниц и вовремя сказанных комплиментов; другие, наоборот, прикрывались холодной сдержанностью, потому что знали себе цену и не желали показывать больше, чем положено. Элизабет не делала ни того, ни другого. Она смотрела так, будто ей было действительно интересно, что он думает, сердится ли ещё, о чём молчит.

Эдвин отвернулся так резко, что едва не задел плечом стенку кареты.

И тотчас разозлился на себя. С какой стати один простой взгляд должен был действовать на него сильнее, чем все отточенные улыбки, которые он видел за последние десять лет? Что в нём было особенного? Ничего. Решительно ничего. Только отсутствие притворства. И именно это, видимо, тревожило сильнее всего.

Остальную дорогу они проделали почти молча. Элизабет один раз спросила, что сказал доктор; он ответил, что доктор не видит непосредственной опасности и что к вечеру, вероятно, ей станет легче. После этого тишина вернулась и уже не нарушалась. Впрочем, тишина эта не была тягостной.

Когда карета свернула на подъездную аллею Кэмпбеллов, Малькольм уже ждал у крыльца. Он вышел к ним сам, с обычной своей шумной приветливостью, и, однако, Эдвин почти сразу заметил в нём некое сдержанное внимание — так хозяин держится, когда знает больше, чем говорит.

Элизабет помогли выйти первой. На ступенях её уже ждала горничная. Малькольм, назвав девушку по имени, велел проводить мисс Макгрегор в восточную комнату и проследить, чтобы ей немедленно подали чай и тёплую воду для умывания.

Элизабет обернулась только один раз. Короткий взгляд через плечо — всё тот же прямой, светлый, беззащитно-честный — и она ушла вслед за горничной в глубину дома, лёгкая, тонкая, в своём сером платье, которое так плохо сидело на ней и всё же почему-то запоминалось.

— Пойдём, — сказал Малькольм, кладя широкую ладонь ему на плечо. — Тебя уже ждут.

Эдвин пошёл за ним в кабинет. Брат леди Драммонд уже сидел у окна, поднявшись навстречу при их появлении. И первое, что ударило Эдвина, было раздражение — почти мгновенное, необъяснимо острое.

Молодой. Гораздо моложе, чем он ожидал по письмам и по тому деловитому тону, каким о нём говорили женщины. Не мальчик, разумеется, но всё же слишком юный лицом, слишком свежий, слишком гладкий. В нём не было ни тяжеловесности вдовца, ни солидности человека, давно и прочно устроившего жизнь. Светлые волосы, ясные глаза, хорошая осанка, вежливая открытость манер — всё это почему-то подействовало на Эдвина особенно остро.

Нет. Этот не поймёт.

Не поймёт, что в Элизабет самое ценное не в лице, хотя лицо у неё прелестное, и не в юности, хотя юность её сияла слишком заметно. Он не увидит её сразу. Увидит только скромную девушку без приданого, может быть — удобную жену. Не заметит ни её неожиданной храбрости, ни резкой честности, ни той живой, беспокойной непосредственности, которая делала её опасной для чужого спокойствия и одновременно странно необходимой.

Эдвин поклонился холоднее, чем требовала вежливость.

Малькольм представил их, назвал имена, велел подать вино и, обменявшись с гостем несколькими ничего не значащими фразами о дороге, погоде и самочувствии сестры, наконец усадил обоих. Сам он расположился чуть поодаль, но говорил мало, будто сознательно оставлял пространство для того разговора, который должен был состояться.

Несколько минут ушло на самые обычные любезности. Эдвин отвечал сухо и ровно, чувствуя, как внутри всё упрямо сопротивляется этой беседе. Гость, впрочем, держался безукоризненно. В нём не было ни хвастливой самоуверенности, ни нарочитой робости; он говорил спокойно, слушал внимательно и вообще казался человеком вполне воспитанным.

От этого раздражение только росло.

Наконец молодой человек поставил бокал на стол и после короткой паузы произнёс с осторожной учтивостью:

— Лорд Уинтерботтом, надеюсь, мой вопрос не покажется вам слишком прямым. Леди Драммонд и мистер Кэмпбелл уже говорили мне о мисс Элизабет, но мне бы хотелось услышать о ней от вас. Вы знаете её лучше всех. Какова она?

Вопрос был задан вежливо. Так и следовало спрашивать мужчину, под чьим покровительством находилась девушка. И всё же Эдвин ощутил внутри почти физическое сопротивление, будто его попросили не рассказать, а уступить, передать, отдать в чужие руки то, что он сам ещё не успел толком рассмотреть.

Он поставил локоть на подлокотник кресла, провёл пальцем по виску и ответил не сразу.

— Мисс Макгрегор… — начал он ровно. — Мисс Макгрегор мила, как и всякая хорошо воспитанная юная леди.

Фраза вышла сухой; Эдвин надеялся удержаться в этом тоне до конца. Но уже на следующем предложении холодная выверенность дала трещину.

— Она умна, — сказал он, — но не из тех женщин, которые стараются это показать. У неё быстрый ум и необыкновенно живая мысль, однако ни тщеславия, ни желания блистать я в ней не замечал.

Гость внимательно слушал. Малькольм, сидевший у камина, чуть повернул голову, но ничего не сказал.

— Она очень предана матери, — продолжил Эдвин, сам слыша, как голос его становится мягче, чем следовало бы. — Не по обязанности только, а… искренне. В наши дни это встречается реже, чем принято думать.

Перед глазами вдруг всплыло, как Элизабет наклоняется к постели леди Эммы, поправляя ей подушку; как терпеливо выслушивает её тревоги, не перебивая и не раздражаясь; как, несмотря на собственную живость, умеет сидеть тихо, если кому-то рядом больно.

— Она не кокетка, — произнёс он уже твёрже. — И это я говорю не в укор другим женщинам, а как простое наблюдение. В ней нет привычки рассчитывать впечатление. Если она говорит, то говорит то, что думает; если просит прощения, то делает это прямо, не ища красивого предлога.

Он замолчал на секунду, потому что память слишком ясно вернула тот вечер, когда Элизабет пришла к нему в кабинет после ссоры и, пересилив гордость, заговорила первой. Тогда его поразило именно это: не покорность, не женская уступчивость, а честность, с