Бедная родственница - Лина Хост

Может быть, и так. Может быть, моя бедная Тамара Петровна, если бы услышала эти рассуждения, постучала бы себе пальцем по лбу и сказала бы: «Полина, какая ещё психология, ты просто дура». И, возможно, тоже была бы права.

Но факт оставался фактом. Лорд Уинтерботтом был мне симпатичен. А я ему — нет.

К счастью, подумала я и отвернулась к своему окну, чтобы он не заметил моей улыбки. К счастью, к большому, огромному, ничем не омрачённому счастью и невыразимому облегчению для всех заинтересованных сторон.

Потому что иначе — иначе всё было бы куда сложнее. И куда глупее. И куда опаснее. А так — так у нас был чудесный, почти образцовый расклад: я тихо признаюсь себе в собственном дурном вкусе, он тихо терпит во мне неудобную родственницу.

Карета мягко качнулась, я украдкой ещё раз взглянула на него — на сдвинутые брови, на резкую линию подбородка, и снова отвернулась к окну, где медленно проплывали зелёные шотландские холмы, белые овцы, покосившиеся заборы, низкое серое небо.

Жизнь несправедлива. Это мы уже выяснили. Но иногда, для разнообразия, она бывает хотя бы милосердна.

Карета остановилась у крыльца Кэмпбеллов, и дальше всё закрутилось быстро — слишком быстро для моей бедной головы, которая ещё до конца не пришла в себя после философских размышлений о собственном дурном вкусе.

Малькольм шумно помог мне выйти, от его руки пахло табаком и лошадьми. Горничная присела в коротком поклоне, Эдвина увели в глубину дома мужской, рабочей половиной коридора, а меня повели в другую сторону, наверх, по тёмной деревянной лестнице с вытертыми ступенями.

— Сюда, мисс, — сказала горничная, толкая передо мной тяжёлую дверь.

Комната оказалась большой и тёмной. Посреди комнаты стояла массивная дубовая кровать, с резными столбиками по углам и тяжёлым балдахином тёмно-зелёного бархата, местами выцветшего и залоснившегося от долгих лет. Полог был подхвачен витыми шнурами с кистями, которые когда-то, видимо, были золотыми, а теперь приобрели цвет старой горчицы. На полу лежал потёртый ковёр с размытым геральдическим узором, в углу стоял комод с медными ручками, рядом узкий туалетный столик с овальным зеркалом в почерневшей раме. У окна кресло с высокой спинкой, обитое той же зелёной тканью, что и полог. На каминной полке два высоких подсвечника.

Я прошлась по комнате, провела пальцем по комоду, пыли не было, слава миссис Кэмпбелл, и подошла к камину.

Подсвечники были бронзовые. Я взяла один в руки — и чуть не уронила. Ого. Тяжёлый, килограмма полтора, не меньше. Отлитая из тёмной бронзы витая ножка, с маленькими ангелочками у основания, с гирляндой, идущей по верху, с клеймом какого-то мастера на донце.

Я повертела его в руках, прикидывая на автомате: на какой-нибудь электронной площадке такое можно было бы продать — хорошо продать. Очень хорошо. Антикварные подсвечники начала девятнадцатого века, оригинал, подписная работа, в паре — да это, считай, отпуск на море.

Я поставила подсвечник обратно и вздохнула. Увы, в девятнадцатом веке у электронных площадок был один существенный недостаток. А именно — их не было.

В дверь постучали.

— Мисс Макгрегор, — сказала горничная из-за двери, — вас просят к обеду. Дамы уже в малой гостиной.

Я оглядела себя в зеркале — серое платье, рыжие волосы, слегка помятое дорогой выражение лица, — вздохнула ещё раз и пошла вниз.

Обед, как я и ожидала, проходил отдельно от мужчин. То есть мужчины, очевидно, обедали где-то в своей мужской столовой, с вином, табаком, охотничьими историями и разговорами о моём приданом, а нас, женщин, сослали в малую гостиную, где накрыли стол на четверых: я, Маргарет Кэмпбелл, леди Драммонд и какая-то немолодая кузина, имя которой я прослушала сразу и так и не восстановила до конца обеда.

Маргарет и Кэролайн Драммонд были милы. Они источали мёд с такой интенсивностью, что, казалось, ещё немного и на скатерть начнут слетаться пчёлы. Маргарет подкладывала мне лучшие куски; леди Драммонд то и дело замечала, как идёт мне оттенок серого к моим глазам.

И, само собой разумеется, весь разговор очень естественно, очень плавно, без единой заметной шероховатости свернул на брата леди Драммонд.

— Мистер Грант — человек на удивление скромный, — говорила Кэролайн, аккуратно отрезая себе кусочек пирога. — Он не любит шумных собраний, не охотник до клубов, не увлекается картами. В сущности, Эндрю всегда был таким. Даже в детстве — помнишь, Маргарет? — предпочитал книгу любой забаве.

— Помню, — благосклонно кивала Маргарет, как актриса, много лет играющая роль в одной и той же пьесе. — А какой он был усердный в науках. Отец всегда говорил, что если бы Эндрю родился не наследником, из него вышел бы превосходный священник.

— И при этом, — подхватывала леди Драммонд, не давая мне вставить ни слова, — вы не подумайте, дорогая мисс Макгрегор, что он сухой или скучный человек. О нет. Он очень добр. Детей обожает. Арендаторы его боготворят. Он не груб со слугами, не горяч в гневе, не…

— …не пьёт, — подсказала Маргарет.

— Совершенно не пьёт, — с готовностью подтвердила Кэролайн. — То есть, разумеется, бокал за обедом, как полагается джентльмену, но не более того. И не играет. И никогда не был замечен ни в чём… ну, вы понимаете, дорогая, о чём я говорю.

Я понимала. О чём она говорит, в общих чертах понимал бы даже, думаю, шотландский баран, пасшийся под окном. Мистер Эндрю Грант не пил, не играл, не гулял по женщинам, был добр к детям, арендаторам и собакам, а в свободное от всего перечисленного время, видимо, читал поучительные книги у камина и размышлял о спасении души.

Идеальный мужчина. Просто отлитый из чистого серебра по лучшим лекалам приходского романа.

Я улыбалась, кивала и подносила к губам бокал с водой, а сама думала своё.

Разумеется, я понимала, чего они хотели. Это было так очевидно, что даже не требовало особого ума.

Они хотели выдать меня замуж — и выдать поскорее, пока я не успела, как им, видимо, казалось, встать поперёк дороги между моим дорогим дядюшкой и какой-нибудь достойной шотландской вдовой с достойным шотландским приданым. С какой стати они вообще решили, что именно я являюсь главной помехой на пути лорда Уинтерботтома к семейному счастью, оставалось загадкой природы.

Уинтерботтом не женился не из-за меня, не из-за матушки и, вероятнее всего, не из-за отсутствия кандидаток, а по каким-то собственным, глубоко личным и крепко запертым причинам, о которых он не рассказывал никому, включая, подозреваю, самого себя.

Но убеждать в этом Маргарет и Кэролайн я не собиралась.

Пусть стараются. Пусть выпрыгивают