Бедная родственница - Лина Хост

Он усмехался в бокал. Гад.

Глава 17

Мы сели за стол. Меня, разумеется, усадили рядом с мистером Грантом. Это было проделано так искусно, с такой непринуждённостью в жестах Маргарет — «дорогая, вот сюда, пожалуйста, а вы, мистер Грант, будьте любезны…»

Все всё прекрасно поняли, все приняли правила игры, и представление началось.

Лорд Уинтерботтом сел напротив. Это, подозреваю, было устроено не столько по правилам этикета, сколько по личной просьбе моего ангела-хранителя, который решил, что этот вечер должен особенно хорошо мне запомниться. Слева от него села леди Драммонд. Справа от меня — мистер Грант. Малькольм во главе стола, Маргарет напротив. Все на местах.

Я современная женщина, честное слово. Меня не удивишь и не возмутишь браком, в котором мужчина младше женщины. Я видела достаточно счастливых пар, где он моложе на десять лет, на пятнадцать, на двадцать, и всем хорошо, и слава богу. Дело вкуса. Кому-то нравится печень. Кому-то оливки. Кому-то томатный сок с солью. Кому-то кинза, от которой у половины человечества во рту начинается мыло. Мне, например, нравится всё перечисленное — и печень, и оливки, и томатный сок, и даже кинза. Но вот молодые парни младше меня не нравятся категорически. И тут ничего не поделаешь. Формально всё было безупречно: я сидела в теле двадцатилетней девушки, и мистер Грант был мне почти ровесником, а может, даже на пару лет старше. Но мои мозги никуда не делись. Моим мозгам было хорошо за тридцать, и, глядя на румяные щёки и ясные глаза мистера Гранта, они тихо стонали и просились обратно в карету.

Все смотрели на нас. Не пристально, конечно — пристально смотреть в этом обществе считалось неприличным. Но вежливо, искоса, в промежутках между фразами о погоде, между глотками супа, между сменой блюд. Маргарет смотрела с надеждой. Кэролайн — с тщательно выверенной благосклонностью. Малькольм — с весёлой грубоватой откровенностью человека, которому в сущности всё равно, как сложится, лишь бы потом было что рассказать на охоте.

И только Эдвин не смотрел вовсе. Он смотрел в тарелку, в бокал, на свечу перед собой; куда угодно, только не на меня и не на мистера Гранта. И именно это подчёркнутое незамечание ощущалось острее любого пристального взгляда.

Я чувствовала себя собачкой, которую привели на случку. Не самое поэтичное сравнение для леди девятнадцатого века, согласна. Но другого мне в голову не пришло. Привели, посадили, расчесали шёрстку, теперь ходят кругами и наблюдают: понравились ли мы друг другу, проявит ли молодой кобель интерес, не зарычит ли сука, всё ли в порядке с породой, родословной и зубами.

— Удивительно тёплый июнь в этом году, — заметила Маргарет, разворачивая салфетку.

— Удивительно, — согласилась леди Драммонд. — В позапрошлом году в это время уже шли дожди. Помните, дорогая?

— Как не помнить.

— А ведь говорят, что в Эдинбурге на прошлой неделе стояла настоящая жара, — подхватил Малькольм, как будто только и ждал этого поворота беседы. — Мне писал Фергюсон.

— Жара! В Эдинбурге! — всплеснула руками Маргарет. — Подумать только.

Я была уверена, что погоду за этим столом обсудили уже раз семь. До нашего приезда — раз пять, по ходу дня — ещё пару. Но таковы были традиции. С погоды начинают, погодой заполняют паузы, погодой же и провожают. В этом веке разговоры о погоде выполняли примерно ту же функцию, что в моём — жалобы на цены в магазине: позволяют любому человеку сказать что-нибудь, не сказав ровным счётом ничего.

Мистер Грант старательно поддерживал беседу. Я отвечала, где требовалось, кивала, где следовало, и улыбалась.

И вот как раз в середине разговора, между вторым и третьим блюдом, в тот самый момент, когда уже казалось, что вечер пойдёт без эксцессов, заговорил мой дорогой дядюшка.

До этого он почти молчал. Отвечал односложно, если к нему обращались, и больше интересовался телятиной, чем беседой. И вдруг, словно между прочим, словно только сейчас вспомнил, словно это была самая естественная вещь на свете, лорд Уинтерботтом поднял глаза от тарелки и сказал ровным светским тоном:

— Кстати, мистер Грант, вам, должно быть, будет любопытно узнать: моя племянница изучает физику.

И снова опустил глаза в тарелку. Я медленно положила вилку.

Кто? Его. Тянул. За язык?

Мистер Грант вскинулся с такой искренней детской радостью, какую только и можно ожидать от румяного юноши, ещё не утратившего способности удивляться:

— Правда? — Он повернулся ко мне всем корпусом, и глаза у него засияли. — Мисс Макгрегор, как это замечательно! Я ведь и сам! Я слушал курс натуральной философии в университете, и это моя истинная страсть. Скажите, каким разделом вы интересуетесь больше всего? Механикой? Оптикой? Я недавно перечитывал Юнга — вы ведь читали Юнга? Его опыты с интерференцией света — это же восхитительно!

Я смотрела на его сияющие голубые глаза, на румяные щёки, на светлые брови, поднятые в искреннем нетерпеливом ожидании. На этого милого, доброго, чудесного юношу, который, оказывается, и впрямь любил физику и которому я сейчас должна была что-то ответить.

Из всей физики у меня в голове в эту секунду крутились ровно три тезиса. Первый: яблоко падает вниз. Второй: эм-це-квадрат, но это, кажется, ещё не открыли. Третий: если воткнуть вилку в розетку, будет плохо. Ни один из этих тезисов не годился для светской беседы за ужином у Кэмпбеллов.

— Да… — сказала я, чувствуя, как у меня пересыхает в горле. — Это… замечательно.

Все ждали продолжения.

— И ещё, — выпалила я, — пишу стихи.

Это вылетело у меня раньше, чем я успела подумать. Чистый рефлекс самосохранения. Меня сейчас спросят про Юнга. Про интерференцию света. Меня сейчас разоблачат. Меня разоблачат на глазах у всего собрания — у Кэмпбеллов, у Драммондов, у дядюшки, который усмехается в бокал, — и потому, прежде чем мистер Грант успел открыть рот для следующего вопроса, я швырнула в него стихами, как кидают собаке палку, чтобы отвлечь.

— О… — сказал мистер Грант.

И к моей глубочайшей благодарности всему мирозданию, тема сменилась.

— Стихи — это прелестно, — мягко произнесла леди Драммонд. — Эндрю, ты помнишь, как наша бедная маменька писала стихи? Она вела целый альбом.

— Помню, — кивнул мистер Грант, переключаясь с физики на стихи с той лёгкостью, с какой ребёнок переходит от одной игрушки к другой. — Маменька писала прелестно. Мисс Макгрегор, а вы какие стихи предпочитаете? Лирические? Балладные? Я сам обожаю Бёрнса.

— О, Бёрнс, — сказала я с глубоким облегчением, потому что Бёрнса хотя бы