Бедная родственница - Лина Хост

— Впрочем, — добавил он после короткой паузы, стараясь вернуть ответу необходимую беспристрастность, — ей, как и всякой девушке её возраста, свойственны опрометчивые поступки. Порой она действует прежде, чем успевает всё обдумать. Но и в этом нет ни пустого каприза, ни злого умысла. Скорее… избыток живости.

Он снова остановился.

Самое важное оставалось несказанным. Эдвин чувствовал это слишком ясно. Всё, что он уже произнёс, было правдой, но неполной правдой.

— И ещё, — сказал он тише. — Она милосердна.

Теперь он уже не смотрел ни на гостя, ни на Малькольма. Перед ним стояла совсем другая картина: собственная спальня, жар, мокрый лоб и её прохладные пальцы, меняющие компресс; её лицо, уставшее, но собранное. Тогда он был слишком слаб, чтобы много размышлять, но именно это воспоминание осталось в нём особенно крепко: она не играла в заботу. Не исполняла красивую роль. Просто сидела рядом и делала всё, что было нужно.

— У неё доброе сердце, — закончил он. — И любой мужчина, полагаю, был бы счастлив с такой супругой.

После этого в комнате ненадолго стало тихо.

— Благодарю вас, лорд Уинтерботтом, — произнёс гость наконец. — После такой рекомендации я буду особенно признателен случаю, если он позволит мне узнать мисс Макгрегор получше.

Малькольм поднялся с места.

— Что ж, — произнёс он с той безукоризненной лёгкостью, которая всегда появлялась у него в минуты неловкости, — полагаю, нам пора в гостиную.

Эдвин тоже встал. И тотчас пожалел о последней фразе. И о тоне, которым она была сказана, тоже.

Потому что равнодушия в его словах не прозвучало. Он хотел говорить как опекун, как старший родственник, как человек разумный и беспристрастный. Вместо этого вышло так, будто он сам только что услышал вслух то, что давно знал про себя и от себя же старательно скрывал.

Они вышли из кабинета в коридор. Гость шёл на полшага впереди с Малькольмом, отвечая на какой-то незначительный вопрос о дороге. На повороте к лестнице Малькольм чуть придержал Эдвина за рукав и, пропустив гостя вперёд, наклонился к нему.

— Если ты старался расхвалить племянницу, — шепнул он, — то перестарался. Это звучало не как отзыв опекуна.

Он чуть заметно усмехнулся.

— Слишком лично, Эдвин. Соберись, дружище.

Он отпустил его рукав и как ни в чём не бывало двинулся дальше.

Эдвин пошёл следом, чувствуя, как раздражение не проходит, а только становится чище и больнее. Молодой человек впереди всё так же казался ему неподходящим — именно потому, что держался достойно, говорил к месту и, вероятно, был вполне способен оценить добродетели девушки, о которой только что шла речь. В этом и заключалась худшая сторона дела: у Эдвина почти не было разумных оснований для недовольства.

А неразумные основания он предпочёл бы вовсе не иметь.

Глава 16

Ехали молча. Говорить с лордом Уинтерботтомом не тянуло — да и, по правде сказать, он сам не очень-то располагал к беседе.

Сидел напротив, скрестив руки на груди, и смотрел в окно с таким выражением, которое в двадцать первом веке у нас в офисе называли «лицом лица». То есть никакого. Просто лицо. Непроницаемое, слегка недовольное, с едва сдвинутыми бровями и плотно сжатой линией рта — будто он всю дорогу мысленно пересчитывал поголовье овец на склонах и обнаруживал, что одной не хватает.

И вот в этой позе, с этими бровями, с этим упрямо отвёрнутым в сторону профилем, он был…

В моём вкусе.

Да. Что уж там. Будем честны хотя бы сами с собой.

Поначалу, в первые дни, я думала, что он просто высокомерный аристократический мажор — из тех, что родились со столовым серебром во рту и с выражением вечной скуки на лице.

Потом, приглядевшись, я поняла, что дело другое. Эмоциональный диапазон у него и впрямь был, как у зубочистки, но не от природной скудости, а потому, что лорд Уинтерботтом принадлежал к тому замечательному и крайне распространённому в любом веке типу мужчин, которые предпочитают всё держать внутри и застёгиваться на все пуговицы — желательно до самого подбородка, а если бы существовала пуговица на лбу, застегнули бы и её.

И вот именно этот типаж — закрытый, сдержанный, с бронированным лицом и бронированной речью — всегда, всю мою сознательную жизнь, действовал на меня безотказно. В двадцать первом веке. И, как теперь выясняется, в девятнадцатом тоже.

Потому что под этой застёгнутой на все пуговицы рубашкой, под этим жёстким сюртуком, под этим невозможно ровным голосом непременно — я была убеждена — прятался мужчина живой, чувствующий, уязвимый и, чёрт возьми, страстный. И чем тщательнее он застёгивался, тем сильнее хотелось узнать, что там, за пуговицами.

Так что да. Определённо. Лорд Уинтерботтом был в моём вкусе.

Но, как это часто бывает в жизни вообще и в моей жизни в частности, я в его вкусе не была.

Будь мне действительно двадцать, как Лиззи, я бы, наверное, расстроилась. Поплакала бы в подушку, написала бы пару страниц в дневник про несправедливость мироздания, перебрала бы все свои недостатки — от рыжих волос до недостаточно тонкой талии — и в конце концов решила бы, что жизнь кончена и впереди только монастырь.

Но мне было не двадцать. Мне было за тридцать, и опыт никуда не делся, и обида не приходила. Приходило лишь лёгкое философское разочарование, оттого что жизнь несправедлива, и не была справедливой ни в двадцать первом веке, ни, как выясняется, в девятнадцатом, и никто тебе никогда не подаст на блюдечке твоего идеального сексуального интереса с табличкой «специально для Полины, расписаться в получении».

Взаимная симпатия — штука прекрасная.

Взаимное влечение — ещё прекраснее. Но штука редкая. Очень редкая. Даже в двадцать первом веке с его сайтами знакомств, кофейнями, корпоративами, отпусками в Турции и приложениями, где можно было листать лица большим пальцем, как карты в пасьянсе.

Здесь же, в девятнадцатом веке, где юная леди за всю свою жизнь увидит меньше мужчин, чем современная женщина видит за одну поездку в метро в час пик, эта редкость становилась почти комической. Никаких иллюзий. Никаких «найду свою половинку». Надо просто хватать того, кто не плох, кто не пьёт, не бьёт и не имеет привычки проматывать поместье в карты, — и радоваться, что хоть так.

Я снова посмотрела на его хмурое лицо и невольно улыбнулась.

Психологи, наверное, объяснили бы эту мою устойчивую тягу к внешне холодным, застёгнутым мужчинам тем, что я росла без отца.