Бедная родственница - Лина Хост

На секунду всё стихло. Ветер перебирал вереск. Над папоротником гудела пчела.

— Миссис Макгрегор, — начал он очень мягко, и я поразилась этому тону, потому что никогда ещё не слышала от него такой мягкости, — вам нездоровится. Вы устали с дороги. Сейчас не время говорить о таких вещах.

— Нет, — отрезала матушка. — Самое время. Не «потом». Не «после». Не «как-нибудь». Для таких вещей не бывает «рано». Бывает только «поздно». И оно приходит быстрее, чем вы думаете.

Она говорила ровно, и голос её не дрогнул ни разу.

— Устройте ей судьбу, — сказала она. — Найдите хорошего человека. Порядочного. Не богатого — порядочного. Чтобы не бил. Чтобы не пил. Чтобы дети были сыты. Мне больше ничего не нужно. Только это. А потом хоть хороните меня где угодно.

— Не где угодно, — тихо ответил Эдвин. — Рядом с мистером Макгрегором. Как вы и хотели. Но это будет ещё нескоро.

— Обещайте.

Он помолчал всего мгновение.

— Обещаю.

Они смотрели друг на друга молча.

Потом матушка коротко кивнула, словно дело было улажено деловым порядком, и пошла дальше.

Матушка обмахивалась платком. Эдвин молчал впереди. Солнце жгло с ясного шотландского неба. Впереди были сломанная карета, два часа ожидания, обещание, данное на дороге, день рождения, до которого оставалось полторы недели, новое голубое платье у портнихи и вся моя дальнейшая жизнь в этом странном, чужом, прекрасном и невыносимом девятнадцатом веке.

Дерево мы нашли чуть дальше — старый раскидистый дуб, единственный на всём этом участке дороги.

Он рос в стороне, на пологом склоне, и давал густую, плотную, благословенную тень. Отсюда была видна карета: она стояла внизу, накренившись, как подбитый корабль, а лошади лениво щипали траву на обочине.

Эдвин молча снял сюртук и расстелил его на траве. Матушка опустилась на него с таким облегчением, словно это была пуховая перина, а не мужская одежда на земле. Я села рядом, подбирая юбки и стараясь занять как можно меньше места. Эдвин остался стоять у ствола, скрестив руки на груди и глядя на дорогу.

С минуту мы молчали. Ветер шевелил листья, и пятна света двигались по траве, по матушкиному платью, по моим рукам в кружевных перчатках. Было почти хорошо.

Почти.

— Ну и кто тебя тянул за язык? — сказала матушка.

Я повернулась к ней. Она обмахивалась платком и смотрела на меня не сердито, а с тем усталым материнским неодобрением, которое означало: ты сделала что-то, о чём я теперь буду думать всю ночь.

— Меня? — искренне удивилась я. — Матушка, я весь разговор героически молчала. Целиком. От начала до конца. И, между прочим, это потребовало от меня титанических усилий. Я кивала, улыбалась и открыла рот ровно один раз — когда сказала «да, я тоже так думаю», и то потому, что меня прямо спросили…

— Вот именно, — перебила она. — «Да, я тоже так думаю». Ты хоть слышала, с чем согласилась?

Нет. Разумеется, нет. Я в тот момент думала о Камасутре и о культурной пропасти между веками. Но это было не то признание, которое можно делать при матушке.

Эдвин, стоявший у дерева, поднял левую бровь. Только одну. Она у него вообще жила отдельной жизнью и выражала всё, на что лицо принципиально не соглашалось: удивление, скепсис, недоумение. Сейчас это было именно недоумение.

— Оказывается, — сказала матушка, поворачиваясь к нему тем особенным тоном, каким матери сообщают новости, после которых дочерям хочется немедленно провалиться под землю, — наша Элизабет согласилась погостить у Кэмпбеллов. На два дня. И познакомиться с братом леди Драммонд. С мистером Грантом.

Ветер качнул ветку. Тень дрогнула на траве.

— Вот как, — сказал Эдвин.

Он оттолкнулся от ствола. Руки на груди остались скрещёнными, однако в пальцах что-то изменилось: они сильнее впились в рукава рубашки, костяшки едва заметно побелели.

— Это правда? — спросил он у меня.

И тут у меня кончилось терпение.

Я молчала в гостиной у Маргарет. Молчала, пока при мне обсуждали мою судьбу, мою репутацию, мою будущую полезность для брачного рынка и моё предполагаемое невежество в вопросах поцелуев. Молчала, пока леди Драммонд говорила «поторопиться», а Маргарет — «тень». Молчала так долго, что этого хватило бы на маленький подвиг.

— Да, лорд Уинтерботтом, — сказала я. — Это правда. Я согласилась. Потому что мне очень подробно объяснили, что молодая незамужняя девушка, живущая в доме холостого мужчины, бросает тень на его репутацию. Что люди говорят. Что мне следует поторопиться. И что вы, лорд Уинтерботтом, не женитесь лишь потому, что сначала хотите устроить мою судьбу. Следовательно, я мешаю вашему счастью. И если знакомство с братом леди Драммонд способно это исправить — что ж. Я познакомлюсь с братом леди Драммонд. С огромным удовольствием.

Я замолчала. Сердце у меня колотилось. Щёки горели. Ладонь под перчаткой — тоже.

Эдвин долго ничего не говорил. Так долго, что я успела внутренне отыграть назад каждое произнесённое слово и пожалеть о каждом по очереди.

Потом он разжал руки, опустил их вдоль тела и сказал тихо, очень ровно:

— Вам не следует спешить, мисс Макгрегор. Ваш брак — ваше дело. И он совершенно не влияет на мою жизнь.

Матушка, прищурилась тем самым прищуром, от которого мне всегда хотелось спрятаться за ближайший предмет мебели, и спросила почти ласково:

— Тогда почему вы не женитесь, Эдвин?

Повисла тяжёлая пауза. Листья над нами будто замерли. Даже ветер, кажется, перестал шевелиться.

— Я не отвечаю на вопросы личного характера, — сказал Эдвин.

И замолчал. Вообще-то он имел на это полное право. Его жизнь была его делом. Его причины — его тайной. Он не обязан был ничего объяснять ни матушке, ни мне, ни Маргарет, ни леди Драммонд, ни всем шотландским кумушкам разом.

Матушка вздохнула и отвернулась к дороге. Больше никто ничего не сказал, пока к нам не приехал Малькольм на собственной карете — большой, рыжей, слегка потрёпанной, как и всё в хозяйстве Кэмпбеллов, но крепкой и с четырьмя колёсами, каждое из которых, хвала небесам, находилось на положенном месте. Малькольм правил сам, восседая на козлах с видом человека, которому любые козлы идут как трон.

— Уинтерботтом! — заорал Малькольм ещё издали. — Живы? Целы? Миссис Макгрегор, дорогая, как вы? Мисс Макгрегор! Вот так приключение!

Он спрыгнул на землю и под ним буквально содрогнулся склон, потом он кинулся к матушке, помог ей подняться и усадил в карету. Потом повернулся ко мне, подмигнул, подал руку, затем от души хлопнул Эдвина по плечу — тот слегка качнулся, но устоял.

— Ну, поехали. Довезу в лучшем виде. А завтра, — он обернулся