Бедная родственница - Лина Хост

Эдвин коротко кивнул.

— Ступай. И поторопись.

Кучер исчез. Я ещё слышала его шаги: сначала по гравию, потом по траве, потом совсем далеко. Когда звук стих, вокруг сделалось тихо. Только лошади фыркали и переступали, позвякивая упряжью.

С минуту мы сидели молча. Карета кренилась на левый бок, и моя сторона оказалась ниже. Меня медленно, неотвратимо сползало по сиденью, так что приходилось упираться ногой в стенку, чтобы не съехать окончательно. Юбки сбились. Матушка вцепилась в ручку дверцы и тяжело дышала; по её щекам и шее уже разливались бледно-розовые пятна. Эдвин в который раз за день промокнул лоб платком и оглядел нас обеих.

— Лучше выйти, — сказал он. — Здесь нечем дышать.

Возразить было невозможно. Воздух в карете загустел и стал почти плотным. Утреннее шотландское солнце, которое казалось подарком, к полудню разошлось вовсю, и закрытая карета превратилась в маленькую деревянную печку на колёсах. Точнее, теперь уже на трёх.

Эдвин открыл дверцу со своей стороны — той, что оказалась выше, — и выбрался наружу одним лёгким точным движением. Он спрыгнул на землю, обернулся и протянул мне руку.

— Мисс Макгрегор.

Я подала ему свою.

Его ладонь обхватила мою прежде, чем я успела о чём-либо подумать. Ладонь была сухая и крепкая, у оснований пальцев ощущались мозоли человека, который ездит верхом не ради развлечения и, вероятно, сам занимается своими делами, а не только отдаёт распоряжения. Моя рука показалась в его руке слишком маленькой.

И только через секунду до меня дошло главное. Я была без перчатки.

Перчатки я сняла ещё у Маргарет в гостиной, потому что было жарко, пальцы вспотели, кружево неприятно липло к коже, и я, конечно же, сунула их в ридикюль и благополучно забыла. Эдвин тоже ехал без перчаток. Они остались в карете, где-то на сиденье. И теперь между его ладонью и моей не было ничего — ни кружева, ни шёлка, ни самой тонкой преграды.

В моей прежней жизни такое прикосновение не значило бы ровным счётом ничего. Здесь оно ощущалось слишком личным.

Не потому даже, что кто-то обязательно упал бы в обморок при виде мужской руки без перчатки. Просто в этом веке всё телесное было обставлено тканью, правилами и дистанцией так тщательно, что голая кожа к коже вдруг становилась почти интимной лаской.

У меня мгновенно пересохло в горле. Язык прилип к нёбу. Я попыталась сглотнуть и не смогла. Одновременно с этим жар пополз от ладони вверх по запястью, к локтю, к плечу и дальше, к шее и щекам. Я выбралась из кареты слишком быстро, почти выскочила, зацепилась ногой за подол, качнулась, едва не потеряла равновесие — и тут же отдёрнула руку.

Не рывком, не грубо, но с такой поспешностью, с какой отдёргивают пальцы от горячего металла. Эдвин отпустил сразу. Он не удержал меня ни на миг дольше необходимого, просто разжал пальцы, опустил руку и отступил на полшага, оставляя мне пространство.

Я повернулась к нему спиной, открыла ридикюль и нашла перчатки. Они лежали внутри скомканные, смятые, жалкие, и я натянула их так торопливо, словно действительно облачалась в доспех. Сначала левую, потом правую. Кружево плотно село на пальцы, и от этого сразу стало легче. Вот теперь между мной и этим мужчиной снова существовал положенный барьер.

Я глубоко вдохнула и обернулась.

Эдвин стоял у кареты и смотрел на дорогу — туда, куда убежал кучер. Лицо у него уже успело принять привычное спокойное выражение. Оно было ровным, собранным и совершенно невозмутимым. Только кончики ушей при ярком свете предательски краснели.

Уши всегда выдавали его. Он мог держать лицо, голос, осанку, взгляд, но уши жили собственной жизнью и краснели, когда считали нужным. Я мельком подумала, знает ли лорд Уинтерботтом, что его уши — предатели?

Глава 14

— Матушка, — сказала я, подойдя к дверце. — Давайте, я помогу вам выйти.

Вытащить матушку из накренившейся кареты оказалось отдельным испытанием. Она сидела на нижней стороне, прижатая к стенке собственным весом, юбками и врождённым достоинством рода Макгрегор. Подняться сама толком не могла, помощь принимать не желала, но выбора у неё не оставалось. Эдвин подал ей руку сверху, я подхватила её тело снизу, и мы вдвоём, медленно, осторожно, под пыхтение, кряхтение и несколько выразительных шотландских междометий извлекли матушку на свет божий.

Снаружи действительно стало легче. Ветерок был слабый и тёплый, но после кареты даже он казался благословением. Вокруг тянулись холмы, поросшие вереском и папоротником. Дорога лежала пустая. Кроме жужжания насекомых и лошадиного фырканья не слышалось ничего.

Стоять на месте смысла не имело, и мы пошли. Медленно, не торопясь, по обочине, обратно в сторону поместья Уинтерботтома. Эдвин шёл впереди, чуть сбоку, заложив руки за спину. Я держалась рядом с матушкой, подстраиваясь под её шаг.

Сначала мне казалось, что ей просто жарко. Потом я поняла, что дело серьёзнее.

Лицо у неё раскраснелось слишком сильно. Дыхание стало тяжелее. Шаг укоротился. Она достала платок и начала обмахиваться не так, как это делают от лёгкой духоты, а быстро, почти судорожно, словно пыталась создать вокруг себя хоть тонкий слой прохлады.

— Ой, — сказала она, остановившись.

— Матушка?

— Ой, — повторила она и прижала платок к груди.

Я всмотрелась внимательнее и похолодела. Румянец сходил с её лица дурно, нездорово; кожа становилась серовато-розовой, а на лбу уже проступил мелкий частый пот.

— Матушка, вам плохо? Давайте сядем. Вон там у дороги камень, давайте хотя бы на минуту…

— Не надо. — Она отмахнулась платком. — Ничего. Просто жарко. Идёмте.

Мы пошли дальше. Через двадцать шагов она остановилась снова. Потом ещё раз. И ещё. Каждый раз всё повторялось одинаково: короткое «ой», платок у груди, тяжёлый свистящий вдох.

Я уже думала не о жаре. Я думала о сердце, давлении, обезвоживании и о том, что посреди этой проклятой дороги у меня нет ничего — ни врача под рукой, ни нормального лекарства, ни возможности сделать что-либо действительно полезное. Если с ней случится что-то серьёзное прямо здесь, между вереском и папоротником, я почти ничем не смогу помочь.

Эдвин остановился и обернулся.

— Миссис Макгрегор, — сказал он, — вам нехорошо. Позвольте…

— Эдвин.

Она произнесла его имя совсем иначе, чем обычно. Не сухо, не строго, не ворчливо. Устало.

Я сразу насторожилась.

— Эдвин, — повторила она, повернувшись к нему всем телом.

Платок в её руке замер. Она подняла на него лицо и сказала:

— Устройте судьбу